ДОКУМЕНТЫ ПЛАНЫ ВИРТУАЛЬНАЯ ПРИЕМНАЯ КОНТАКТЫ
Главная страница
События
Афиша
Официально
Организации культуры
От первого лица
Проекты
Фестивали и конкурсы
Издательская деятельность
Журнал
"Омск театральный"
Журнал
"Литературный Омск"
Журнал
"Омское наследие"
Фотогалерея
Обратная связь
Поиск по сайту
Защитите детей в Интернете
Защитите детей в Интернете
Министерство образования Омской области разработало памятку, фокусирующую внимание родителей на мерах, с помощью которых можно обеспечить безопасность детей в сети Интернет. Компактная памятка, которая всегда будет под рукой, получит самое широкое распространение, а с родителями встретятся школьные педагоги. Памятку и другие материалы можно найти на странице "Службы медиации в образовании" раздела "Отраслевая информация" на официальном сайте министерства образования
Защитите детей в Интернете Министерство образования Омской области разработало памятку, фокусирующую внимание родителей на мерах, с помощью которых можно обеспечить безопасность детей в сети Интернет. Компактная памятка, которая всегда будет под рукой, получит самое широкое распространение, а с родителями встретятся школьные педагоги. Памятку и другие материалы можно найти на странице "Службы медиации в образовании" раздела "Отраслевая информация" на официальном сайте министерства образования
1



Ирина Алпатова: «Театр должен создавать новый мир»

 Фестиваль «Молодые театры России» всегда был нацелен на то, чтобы не только отражать, но и анализировать современный театральный процесс. Какие изменения происходят в последние годы в российском театре? Какие требования предъявляет время к артистам и режиссерам? Как развивается лабораторное и фестивальное движение? На эти вопросы ответила театральный критик из Москвы, обозреватель журнала «Театрал», кандидат искусствоведения Ирина Алпатова.

На одном из обсуждений вы сказали, что только камерные эксперименты могут спасти академический театр. А от чего его нужно спасать?

Важно, что камерные эксперименты позволяют актеру опробовать другой способ существования. Ведь русский артист очень любит играть. Идет постоянный наигрыш, и теряется жизнь как таковая, «размывается» личность актерская и характер персонажа, уходит искренность. Когда артисты играют на большой зал, им нередко хочется докричаться до публики, хочется казаться более значимыми. И начинается игра, которая, к сожалению, сейчас во многих театрах рифмуется с человеческой фальшью. Другое дело – камерный зал, где сидит 20-50 человек. Мне кажется, что это пространство совершенно закономерно должно снимать фальшь: актеру не надо кричать, он смотрит зрителю в глаза, и поэтому становится тише во всех смыслах. И главное, пытается говорить правду – правду персонажа, правду человеческую, не раскрашивая ее в яркие краски и ничего не преувеличивая.

Конечно, и на маленьких сценах это не всегда получается. Но они все равно провоцируют на искренность, на приближенность к человеку, на более правдивый диалог. И я сужу об этом не только по своим впечатлениям, но и по разговорам с артистами, которые попробовали себя в таком пространстве. К ним приходит понимание иного способа актерского существования, и это состояние остается с актером при переходе на большую сцену. В некоторых театрах об этом вообще не задумываются, как играли 30-40 лет назад, так и играют. Это такая «великая» русская традиция, которая обращается в штамп. Здесь нет никакой панацеи, должно быть чутье самого актера, его талант и, конечно, чутье режиссера, который может указать артисту путь. Если об этом не думать, ты будешь кричать, как в провинциальном театре XIX века или в современной антрепризе. Это желание понравиться публике способно погубить любой спектакль. Артисты боятся быть тихими, некрасивыми, даже когда этого требует роль.

Помогает ли развиваться театру лабораторное движение? Не иссякает ли оно? Сейчас лаборатории проводятся во многих театрах, в том числе и в «Пятом театре», в Омской драме.

Это движение не пропадает. Важно, что именно через лаборатории (и почти только через них) современная пьеса проникает на сцену. Потому что сейчас завлитов как таковых в театрах практически нет, их заменили пиарщики, пьесы никто не читает. А в хороших лабораториях так заложено, что лучшие показы потом переходят в репертуар театра. Есть еще важный момент: лаборатория позволяет знакомиться с новыми режиссерами. На них можно посмотреть, узнать, чем они дышат, послушать, что они предлагают.

Но все-таки, на мой взгляд, лаборатория – это вещь служебная, ее не надо абсолютизировать. К сожалению, приходилось не раз наблюдать, когда отдельные молодые режиссеры зависают в этом формате – они привыкли переезжать с лаборатории на лабораторию, заниматься читками. И когда им вдруг дают постановку на большой сцене, уже сказывается привычка к этому формату – режиссеру не хватает мастерства, профессионализма, «дыхания» на большую сцену. Самое главное, чтобы режиссеры не просто приехали, сделали эскиз и уехали, а чтобы из этого что-то вырастало. Нужно понимать, что лаборатория – это все-таки еще до-театр. Это своего рода опыты, если они делаются только для галочки, то смысла в них нет.

А как обстоит дело с фестивальным движением? Появляется мнение, что фестивалей стало слишком много, и театры проводят их в большей степени из-за престижа.

Да, конечно, их сейчас много, но фестиваль в любом случае – это дело полезное. Сейчас мало гастролей, и фестивали приняли на себя их функцию – обмена опытом, спектаклями. И если зритель посмотрит привезенные спектакли, он, возможно, иначе будет относиться к своему театру. Фестиваль помещает зрителя в театральный контекст.

Другое дело, что, конечно, каждому фестивалю хорошо бы иметь более четкую концепцию: кого мы приглашаем, какова наша цель. Фестиваль не должен проводиться формально, главное - это экспертный отбор. На него иногда не хватает сил, денег, желания, но он должен быть. Ваш фестиваль называется «Молодые театры России», но его программа уже выходит за рамки названия и это интересно. В афише много заграничных театров, есть театры не очень молодые. Возможно, пора скорректировать его название.

Позволяют ли фестивали определить какие-то современные тенденции? Какие из них можно особо отметить?

Важна тенденция, о которой мы сказали раньше. Я вижу, что очень многие молодые режиссеры, напрмер, Дмитрий Волкострелов, Константин Богомолов и Тимофей Кулябин, стараются уйти от схематизированной театральности и задействовать личность актера. Это нужно для того, чтобы актер был не только исполнителем и марионеткой в руках режиссера, а становился личностью. Личностью, наверное, прежде всего нужно родиться, это понятно, но образовывать человека можно – чтобы у него появлялись свои мысли. То есть цель школы выпускать не просто актера, а человека, который мог бы привносить в то, что он делает, свое понимание жизни, давать некоторые оценки на эмоциональном и интеллектуальном уровне.

Есть еще одна тенденция, она не новая, но мне она очень интересна. У нас в стране, особенно в провинции, сложилось понимание театра как театра автора, под автором подразумевается драматург. И мы, как правило, вскрываем на сцене произведения Островского, Гоголя и других писателей. Но сейчас все меняется, сегодня уже не так интересна интерпретация автора современным режиссером. Режиссер, отталкиваясь от концепции автора, сочиняет свое виденье мира. Когда в спектакле видна личность режиссера, его картина мира – это не плохо. Это заставляет зрителя поневоле включаться в диалог.

С этим связано другое направление, очень модное сегодня, берется классическое произведение и создается современная версия. Так делали, например, Михаил Дурненков, Саша Денисова, Я не всегда понимаю, почему столь опытные драматурги не могут сочинить свое самостоятельное произведение на животрепещущую тему, почему надо переписывать автора. У нас есть новая драма, но, видимо, пока на какие-то глобальные высказывания она не способна. Мощные по мировосприятию, миропониманию спектакли все равно чаще ставятся режиссерами, которые отталкивались от классических произведений.

Эта тенденция самостоятельных режиссерских версий тоже очень интересна. Возьмем нашумевший спектакль «Идеальный муж» Богомолова, кто-то им восхищается, кто-то стирает его в порошок. Что любопытно, там от текста Уайльда мало что осталось, но вот уайльдовский дух сохранен полностью. Это то, что мог бы написать Уайльд, живи он в нашем времени. Я понимаю, что этот спектакль категорически нельзя оценивать по какой-то традиционной системе координат, а у нас других систем координат пока нет, их не выработали. Но я там так явственно вижу режиссерское отчаянье, желание сказать сразу обо всем, но сказать ярко, остро. Богомолов не любит слово «эмоционально», он считает, что его спектакли должны действовать на мозги, а ведь все равно он не отпускает тебя ни эмоционально, ни интеллектуально.

Когда личность режиссера и личность актеров переплетаются со спектаклем, с персонажами, с автором, это действует гораздо сильнее. Я не вижу смысла в театре как в иллюстраторе литературных произведений. Театр должен создавать какой-то новый мир, или осмыслять тот, в котором мы живем. Рассказывать про то, зачем ты сегодня живешь, что происходит и кто ты такой – это самое важное, но это «самое важное» с трудом пробивается. Наш театр все-таки исконно создавали не режиссеры, а актеры и драматурги.

Какую-то четвертую стену между публикой и сценой сегодня ставить категорически нельзя: вот, мы вам чего-то расскажем, а вы что-то посмотрите. Это должно быть единое пространство в том плане, чтобы все происходящее на сцене касалось тебя. Без нащупывания болевых точек сегодняшнего дня (не важно, в Островском они найдены, в Софокле или в Дурненкове), лично для меня театр смысла не имеет.