НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА
Главная страница
ГАЛЕРЕЯ
В Омском государственном историко-краеведческом музее выставка «Образ Богоматери в иконах XVI - начала XX веков из собрания Государственного исторического музея (г. Москва)».

смотреть полностью...

Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Орфография


м
а
р
т
-
2
0
0
8

644099, г. Омск, ул. Гагарина, 22. 





Журнал "Омск театральный", март 2008

:: Содержание






Евгений ЛОМОВ.
Братство «пограничной зоны».




Театральное закулисье. Одно из самых магических мест на земле.

Шорох, шёпот, приглушённый свет, спешащие фигуры, обрывки непонятных разговоров. Блеск софитов, ещё ни на кого не направленных, блёстки

драгоценностей, ещё не пришитых к царскому платью, ещё не ставших настоящими из простых стекляшек.

Здесь вершится таинство. Сюда нельзя тем, кто пришёл в театр увидеть на сцене чью-то жизнь. Только искушённые могут проникнуть за занавес,

увидеть ту грань, где правда пьесы становится нет, не ложью – игрой, где смешиваются два измерения – Праздник Сцены и Будни.

Есть те, кто живёт в обоих этих мирах. А есть таинственные обитатели «пограничной зоны», которые почти никогда не показываются на глаза

зрителям, но волшебство их не меньше, чем у тех, кто выходит под блеск софитов каждый день. Да что там! Если актёр отвечает лишь за свою

роль, то в руках обитателей «пограничной зоны» – целый мир. Тот мир, в котором будет жить созданный актёром образ.

Я ступаю за черту закулисной тени.

Полуподвальное помещение, в которое спускаются по длинной лесенке; белая «берлога», заполненная странными вещами, законченной и наполовину доделанной работой: шляпы, колпаки, маски, бумага; под потолком громко гудит вентилятор. Чувствовать себя здесь уютно может только очень странный человек.

А может быть, неожиданный уют создаёт присутствие хозяина – бутафора Омского театра юных зрителей Евгения Ломова? Пьём чай – очень вкусный; за ним и проходит беседа, а никакое не интервью: уже усвоила, что люди часто пугаются этого слова. Хотя моего собеседника вряд ли легко испугать. Тем более, в собственной «берлоге». Если только они бывают бумажные. Это царство бумаги: рисунки, эскизы, макеты – бумага становится основой всего, платформой для воплощения фантазии.

– Я занимаюсь бумажным моделированием уже довольно давно. Даже веду кружок.

– Вот оно что, вполне подходящее занятие для того, кто заведует бутафорным цехом в ТЮЗе. – Я смущённо признаюсь: – Почти не умею что-то делать руками. Зато с удовольствием про это читаю. Вообще нравится читать про то, как люди чем-то увлекаются, чего-то добиваются сами. Как

у Крапивина, например: у него герои постоянно что-то конструируют, изобретают.

– В лагере, где кружок веду, как-то был концерт, и меня попросили что-нибудь спеть. Петь-то я умею, а вот с гитарой отношения сложнее.

Вспомнил крапивинскую песню про барабанщиков. Ничего, смог даже аккорды подобрать.

(По слухам, долетавшим до меня, Евгений Александрович слывёт едва ли не бардом, и песни пишет на собственные стихи, и вряд ли с гитарой

отношения такие уж «сложные», но я почему-то не расспрашиваю об этом. Тем более что потом, в процессе разговора, свернувшего с крапивинских произведений на книги и литературу вообще, я улавливаю фразу:

«Вообще-то я не писатель, я читатель. По молодости писал стихи, а сейчас…» Вдруг, в связи с песнями, выплывает ещё один сюрприз, которого ожидать было уж никак нельзя).

– Недавно это случилось, помните? А я фотографии старые перебирал, и вдруг вижу: что-то лицо знакомое. Потом понимаю: это же Игорь

Летов!

- Как? Вы были одноклассником Егора? – изумляюсь я. Вот только что отгремело горе: всем Омском хоронили, одного из самых ярких современных

поэтов, лидера группы «Гражданская оборона» Егора Летова. Того, кто смог песней своего сердца прозвучать на всю эпоху. Я сама не так давно познакомилась с его творчеством, но мои друзья, те, что немного постарше, были в большом горе: всё их сознание и мировоззрение было пропитано этими песнями.

– Мы дружили. Но потом, в восьмом, наш класс был расформирован, раскидали по разным, и мы как-то отдалились. Не то чтобы перестали

дружить, но у меня появилась первая любовь, и это занимало много времени. А потом следы потерялись, дороги разошлись. Я из его песен

кроме «Всё идёт по плану» ничего не знаю. Друзья мне приносили, но слушали тогда под пиво, а это же надо внимательно. И желательно, чтобы

ничто не отвлекало.

– Он сгорел, – говорю я и вспоминаю: «Глупый мотылёк догорал на свечке».

– Ещё бы не сгореть – шесть инфарктов! Огромное перенапряжение.

(Тема грустная, и мы возвращаемся к моделированию. Я смотрю фотографии из кружка: ребята все очень милые, работают здорово и

аккуратно).

– Когда я учился ещё в третьем классе, мы делали броневички из бумаги на уроке труда. Мой скоро развалился, а однокласснице помогал папа, и её моделька долго стояла на полке. Честно говоря, почувствовал зависть. Стал стараться, чтобы было так же хорошо. Потом захотелось

Посложнее. И вот уже с пятого класса, где-то лет тридцать, занимаюсь моделированием. У нас был очень хороший дом. Все с одного завода, весь подъезд друг друга знал, все дружили. Мы с двумя моими друзьями оборудовали чердак себе под лабораторию. Там делали ракеты. Всё по книге конструировали: тщательно склеенная «сигара», с одного конца засыпаешь порох, запечатываешь, пшик – и бежать! Ракеты высоко взлетали, метров пятнадцать-двадцать. Вообще-то, я исторический заканчивал. В педагогическом институте. В ОмГУ пытался поступить, но не получилось. Очень интересовала история религии: до института был убеждённый атеист, а тут как-то увлёкся изучением религии вообще. Я на кришнаитах зачёт сделал! Были на празднике

кришнаитов: я, жена и друг. Фотографий сделал множество. Ну, есть там на парочке кадров мои спутники, а всё остальное – кришнаитский

праздник. У меня презентация была со слайдами. Так и сдавали втроём: жена указкой водила, друг за слайды отвечал. В бутафорном цехе ТЮЗа работал ещё при прежнем главном режиссёре – Владимире Рубанове, потом ушёл на стройку – за деньгами, проработал в

отделочниках семь лет и вернулся в театр.

– Театр – это театр, – киваю я. Вспоминаем разные спектакли, те, что уже сняли, и «старожилов», которые всё ещё держатся. Как «Золушка», например. Или вот «Урфин».

– Помню, как делал очки для филина. Они же загораться должны, а как батарейки приделать? Пришлось футляры для батареек в оргстекле сверлить. Это была первая в театре вещь на светодиодах.

– «Ёрики!» – я вспоминаю, как здорово и смешно играл Гуамоко Александр Гончарук. И глаза у филина сверкали – высший класс!

(На «сцену» выплывают разные журналы с чертежами. Корабли, танки, самолёты).

– Я не только такие журналы беру. Как-то попался на глаза практически букварь по шляпам. Изучил, запомнил, стал делать джинсовые шляпы. Сделал две, отдал знакомым. Потом думаю: а почему я сам себе ничего не сошью?

(И на стол ложится уже почти легендарная будёновка Евгения Ломова, в которой он бегает по центру, эпатируя прохожих: тёмно-синяя, с

контуром звезды, вышитым жёлтыми нитками).

– «Звёздной ночью осенней /Улечу из гнезда./На будёновке серой –/Голубая звезда», – мгновенно цитирую я Крапивина.

– А почему голубая звезда? – проверяет меня Евгений Александрович.

– Потому что это знак конницы, – прохожу тест я. Он одобрительно улыбается.

– Была смешная история в Сургуте. Я там служил. В городе очень много болгаров работало, и говорили много по-болгарски. Вот захожу я как-то в магазин, ищу, что взять, гляжу: «Мальчик со шпагой»! Схватил в охапку. Дома сел, открыл, с ходу полторы страницы одолел – не идёт дальше. Так, думаю: надо попить чаю, отдохнуть, я устал, наверное. Отдохнул, опять сажусь – полторы страницы – дальше не идёт! Что такое, думаю. Наверное, завтра лучше пойдёт. Лёг спать. Утром гляжу – а книга-то на болгарском написана! А я так хотел почитать, что не заметил. Полторы страницы по-болгарски, с ходу. Я ещё в журнале «Пионер» его начинал читать. И вообще тогда больше читал то, что публиковалось в литературных журналах, отрывками. Вот в журнале «Москва» как раз роман булгаковский «Мастер и Маргарита» был. В последние годы, особенно одно время, когда хлынула огромная книжная волна, стало много книг и мало корректоров, я как-то остыл к чтению. Сейчас иногда перечитываю девятитомник Куприна, наслаждаюсь языком, стилем. Стругацких читаю, Ильфа и Петрова часто беру с собой в поездки.

– Да, кстати, – я вспоминаю, что у меня в сумке лежит забавная вещь. Это пластмассовый шарик, развинчивающийся на две половинки: одна

прозрачная, а другая зелёная. В таких шариках в стоматологической клинике давали бахилы. Ребёнка во мне не истребить: я шарик сохранила и

носилась с ним в университете все пары подряд, соображая, что бы такое с ним сделать. В конце концов, решила, что хочу фонарик. Но от самой

коротенькой свечи, если она будет гореть внутри, пластмасса расплавится. Значит, электричество. Но с ним я совсем не дружу. Евгений Александрович берёт у меня шарик, смотрит на него оценивающим взглядом.

– Тут надо на светодиодах. И хорошо, что дырочки внизу есть. Зайди потом, я сделаю.

(Мы меняемся: шарик на толстую книгу – «Гарики» Игоря Губермана. Я случайно открыла её и стала хохотать, поражённая совпадением текста с

собственными мыслями).

– По ней гадать хорошо, – замечает Евгений Александрович.

(«От прочих отличает наше братство /отзывчивость на мысль,/ а не кулак,/ и книжное трухлявое богатство, /и смутной неприкаянности знак».

Я понимаю, что это правда: не только про Губермана, но и про меня, и про Ломова, и про Крапивина. Сколько открылось в этот вечер. Сколько

чудесного можно найти в собственном доме – в «пограничной зоне» театра, зоне моего детства).

– До свидания! Я приду ещё. За фонариком. И статью принесу. И книгу отдам.

Я машинально обозначаю причины, по которым могу появиться здесь, зная, что самая главная причина – я просто приду, потому что хочу прийти. Потому что, мне кажется, я нашла родственную душу. Мне становится грустно. Я мысленно перебираю своих сверстников, творческих людей и думаю: а сможет ли кто-то из них потом стать таким же? Пусть не как Летов, но как Ломов? Я не об известности говорю, а о внутренней силе. Силе человека, который делает свою работу и ощущает радость, которая распространяется на весь мир. Это то, что называется душевным здоровьем, я думаю: сила без самолюбия, без зависти, без желания властвовать. Сила радости и правды. А может быть, эта сила уже недоступна нам, тем, кто творит сейчас, тем, кто будет потом? Она ушла куда-то в Безлюдные Пространства крапивинских повестей. А мы, нынешние, заражены осенью, заражены сплином. Нам не выйти на свет.

Нет, не верю! Не верю, что невозможно!

«В себя вовнутрь эпохи соль

впитав и чувствуя сквозь стены,

поэт – не врач, он только боль,

струна, и нерв, и прут антенны».

И если с фонариком получится, я, может быть, обклею его цветной бумагой – трава-мурава, из зелёного в прозрачное – всё бледнее и выше, и мотылёк у самого неба. «Глупый мотылёк догорал на свечке…»

Серафима ОРЛОВА







вверх страницы