НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА
Главная страница
ГАЛЕРЕЯ
В Омском государственном историко-краеведческом музее выставка «Образ Богоматери в иконах XVI - начала XX веков из собрания Государственного исторического музея (г. Москва)».

смотреть полностью...

Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Орфография


м
а
р
т
-
2
0
0
8

644099, г. Омск, ул. Гагарина, 22. 





Журнал "Омск театральный", март 2008

:: Содержание






Он нам привез «Альпийское сияние»...



Будет ли дано нам когда-нибудь увидеть Альпы – вопрос сложный, но «Альпийское сияние» теперь нам доступно. Спектакль с таким названием поставил в Омском драматическом «Пятом театре» австрийский режиссёр (а также писатель, музыкант, переводчик, автор телепрограмм) Петер Туррини. Его творческое пространство широко: спектакли и оперы Туррини идут в Австрии, Польше, России, Израиле, Германии. Главный объект его внимания так же необъятен – человек.

Спектакль «Альпийское сияние» создан при поддержке Австрийского культурного форума, Посольства Австрии в Москве, Министерства культуры Омской области и Австрийского культурного института в Москве. Художник-постановщик спектакля – лауреат национальной театральной премии «Золотая маска» Ольга Верёвкина. В спектакле заняты заслуженная артистка России Лариса Гольштейн, Владимир Приезжев, Владимир Байдалов, Борис Косицын.


– Ваши интересы очень разнообразны – музыка, кино, переводы. Какое место в Вашей жизни занимает театр?

– У меня принципиально в последние годы на первом плане театр и документальный фильм. Сейчас такая мода – документальный фильм, смешанный с художественным. В мире стало очень популярно приглашать в какой-нибудь документальный фильм известного человека, актера. Это притягивает публику.

Ну и театр, конечно. Я вырос в театре. Я помню, как через туман, когда мне было пять лет, меня привели в театр, в городе, где я родился и жил, – в Котовице, в Польше. Показывали Шекспира, это была «Двенадцатая ночь». Я помню очень хорошо сэра Топаса, он был очень толстый, с большим красным носом. А помню потому, что это был знакомый нашей семьи, очень известный в то время и потом польский актёр и режиссёр Александр Бардини, который был моим душевным профессором. Я никогда не обучался режиссуре в школах. Он был человеком, который привёл меня в театр, был примером, одним из самых лучших и больших польских режиссёров, педагогов, актёров. Между прочим, моя сестра тоже актриса, она в то время была ещё студенткой этого профессора. Актёры очень часто приходили в гости к моей семье, я уже ребенком всё это видел, и это, конечно, проходит сквозь человека. А потом меня послали в музыкальное училище, я по образованию музыкант.

– Что Вам, тогда ещё ребенку, больше всего запомнилось в театре – образы, музыка?..

– Я помню, когда был мальчиком, актёры меня брали с собой, когда ездили по пригородам и другим городам с пьесой «Мирандолина» Гольдони. В спектакле есть такие сцены, где они кушают. И я увидел, что на этих тарелках ничего не было! Думаю, что это за ерунда? Я в следующий раз дома подготовил салат, принёс его актёру и сказал: «Вот, это тебе, дядя, для этой сцены». Он так послушал, потом смотрю, взял и съел. Это моё первое впечатление, первая режиссёрская штучка. Мне было шесть лет тогда.

– И Вам захотелось делать такие «режиссёрские штучки» дальше?

– Потом я мучил свою семью, давал спектакли дома. Они должны были смотреть какую-то ерунду, я даже не помню сейчас, что это было. Помню только, что они очень мучались. Но они меня очень любили и сидели 15-20 минут. А если быстро уходили, мне было очень грустно, что им не понравилось. Было так, что я придумал, например, страну, у неё и правительство было. Писал от руки газету, они должны были это читать. Очень любил играть с маленькими солдатиками из металла. Я их ставил и вёл с ними диалоги. И с разными маленькими куклами.

Когда меня послали в музыкальную школу, это отошло на второй, третий план. Потом вернулось, когда мне было 14-15 лет, но не в плане театра, а больше в плане фильма. Я начал заниматься фильмом. С ребятами, значит, купил плёнки, камеру – снимали, снимали... Ходил в такие городские клубы, где показывали хорошие фильмы из прошлого, всех стран: американские, французские, итальянские. Так бывало, что я мог, например, в школу не пойти, ничего никому не сказать, и в тот день четыре раза был в кино: в 10, 12, 14, 16 часов. И так потом повторялось. Учителя позвонили домой, спросили: «Что он, болен, что с ним?» – «Как болен?!». Я сказал, что в кино хожу. Ба, что с таким делать? Да ничего.

Потом окончил музыкальную академию как альтист и начал работу ещё во время учёбы, в очень хорошем симфоническом оркестре. Двух лет мне хватило, потому что мне уже надоело работать в группе. В оркестре, как у солдат, один капитан – это дирижёр, а все ребята должны слушать его голос. Я хотел индивидуально работать. В это время уже начал писать в музыкальные и другие газеты на музыкальные темы. Из оркестра пришел случайно на телевидение, где стал редактором музыкальных передач. Начал учиться этой профессии с нуля: как делать монтаж, как работает камера. Всему учился у старших коллег, у которых был опыт. И пошло, пошло.

– У Вас нет театрального образования, как Вы получили первый режиссёрский опыт?

– Ещё во время телевидения, когда актёров приглашал и с ними работал. Начал писать также сценарии музыкальных передач, где участвовали актёры. Во время обучения я занимался музыкой для театральных спектаклей. Очень часто потом был на сцене с актёрами, режиссёрами. Это тоже была хорошая школа: смотрел, как режиссёры в театрах работают.

– А какой была первая театральная постановка?

– Первой была опера. Это был такой коллаж из разных опер известного романтического оперного композитора XIX столетия Станислава Монюшко. Я из них очень много разных сцен сделал, новый сюжет. Это была моя первая сценическая работа, лет тому 30 назад. Сейчас я пробую соединять режиссёрскую работу с переводами. Делаю, например, переводы австрийских пьес на польский язык и потом ставлю эти пьесы в Польше.

– Какие идеи и образы современной жизни Вам интересны в творческом плане?

– Знаете, у меня нет такой философской программы, потому что я не задерживался никогда только на театре. Я каждый год делаю один фильм, пишу книги на музыкальные темы – это занимает время. Когда я писал книгу о самом известном польском скрипаче Брониславе Хубермане, я два года вообще ничего другого не делал, ни театра никакого не было, ни телевидения. Занимался только этой книгой, ездил по всему миру, по многим городам, где он жил, был в архивах. Я бы не успел ничего написать, если бы одновременно с этим ещё что-то делал.

В принципе, меня интересует человек, конечно. Ну, это такая ерунда, которая всех интересует! (смеется). И если мне подходит текст какой-нибудь пьесы, я её с удовольствием поставлю. Она может быть музыкальной или такой, какую мы ставим здесь. А потом, есть ещё много практических вещей: есть ли актёры, которые подходят под роль... Вот, например, ставил пьесу, где нужны были две девушки, которые очень хорошо поют. В одном театре отказался это делать, потому что не было таких актрис. В другом тоже не было, но они пригласили. Это такие мелочи, которые решают, будешь ты это делать или нет.

– Какой смысл Вы вкладываете в название спектакля?

– Это название очень ироничное, очень грустное, это невесёлая пьеса. Прежде всего, это пьеса очень хорошего автора, она была исполнена в разных странах с большим успехом. Я решил её взять, потому что эти темы и эта форма не так популярны в Австрии, надо начинать работать с такими пьесами. Она занимается жестокими проблемами современности, с которыми мы все встречаемся: одиночество человека, потерянность в этом глобальном мире, замкнутость. Как много людей проживают всю жизнь и никогда не говорят правды, потому что не могут, потому что они конформисты, потому что они боятся, потому что они просто не имеют возможности показать свою искренность, чего бы они хотели. Как далеко зашла наша цивилизация... С одной стороны, всё как прекрасное альпийское сияние. Но так уж и прекрасное? Уже так мало правды в этом во всём, всё искусственное, всё для туризма. Вот о чём эта пьеса. Маски, которые мы надеваем на себя, – всё это показано, по-моему, отлично автором в форме своеобразного абсурда – через абсурдность некоторых сцен и событий. Я теперь уже могу сказать, после пяти недель репетиций, что актёры теперь отлично понимают свои роли и свои перемены.

– Кажется, эта пьеса сочетает в себе и абсурд, и притчевость...

– Есть немножко, потому что сцены там невероятные, можно сказать: так не бывает. Как и в сказках – так ведь тоже не бывает. Бывают сказки страшные, не только такие приятные, когда королева наконец счастлива, бывают ужасные сказки. Это абсурдные ситуации, невозможность понять, а может так? Может, герой такой? А может, он другой? Я очень буду доволен, если у людей, когда они выдут из театра, будут только вопросы, чтобы не было так, что они пришли и получили ответ, и «до свидания, выпьем коньяку?». Надо подумать над этой пьесой. Альпийское сияние – это ещё одна фикция, когда мы ещё думаем, что всё прекрасно...

– Чем Вас привлекла история Слепого? Этот важный литературный архетип, как он реализован у Вас?

– Это лучше спросить у актёра. Через этого Слепого, по-моему, он показывает человека, который ничего не видит, он только может чувствовать, было что-то или нет, если у него нет возможности и связи с миром. Так он может жить только тем, что ещё помнит, ещё видел. А почему он не видит? Вот он такой бедный, хороший, а потом показывает другое лицо, оказывается, что вообще не так возникла его слепота, как он уверят сначала. И что теперь правда? Кому он хочет сказать правду? Женщина, которая там играет, она влюблена или не влюблена? Чего она ищет? Одна вещь там правда – что все тотально потеряны в современном мире и хотели бы, чтобы всё было прекрасно в этой сказке. Ещё там есть Юноша, который искренне верит, что может быть хорошо. Но он видит потом, что с этими людьми у него тоже ничего не получится, и он в конце решает, что такой свет его не интересует.

– Юноша в пьесе очень немногословен, как воплощается его образ на сцене?

– У него текста пять строчек, но он очень часто на сцене и он очень важный фактор: он ещё не прошёл грешной жизни взрослого. Он чистый идеалист, хочет показаться с этой стороны и верит. Потом приходит разочарование в этом свете, и тогда он зажжёт это альпийское сияние в конце. Это так эффектно получается, как в фильмах.

– Почему эти два человека, мужчина и женщина, такие разные и, кажется, обреченные на одиночество, всё-таки объединяются в конце?

– Я думаю, что автор нам предлагает, как я уже сказал, ситуации, которые могли бы случиться. Они придуманы, все эти ситуации, но ведь бывает, что мы играем всю жизнь перед другим человеком и никогда ему не скажем правды о нем, о себе, что мы служим какой-нибудь власти, какой-нибудь идеологии, которой мы вообще не верим. Я вижу это и здесь: Советскому Союзу через семьдесят лет, можно подумать, удалось тотально уничтожить религию. Как старались, да? И сколько людей были согласны с атеизмом, и через ночь опять стали верующими? Вот об этом эта пьеса, о том, что мы играем для других. Вот это, конечно, всё грустно.

– Вы предпочли традиционное воплощение для этой пьесы или есть в Вашем спектакле и неожиданные решения?

– Я думаю, что в сценических событиях не будет революции. Что такое революция сегодня? Сегодня на Западе, если в какой-нибудь пьесе выбегает на сцену женщина с голым бюстом, это не считается спектаклем. Мужчины выбегают в одних рубашках, стоят пять минут, болтают. Что сегодня ещё революционного может быть?

Я в большей степени держался автора. И, потому что это связано с моей бывшей профессией, я добавил немного музыки, эффектов, чтобы это жило своей жизнью. И движение на сцене, конечно, принадлежит актёрам, в том смысле, что они должны через движение открываться. Есть очень способный проект декораций, который придумала Ольга Верёвкина. И, что очень важно, в атмосфере от начала до конца (не будет антракта) не должно быть и секунды, чтобы расслабиться, это должна быть одна долгая нота. Там слишком долгие диалоги, многое пришлось сократить. Но диалоги такие, которые, по-моему, актёру дают много возможностей показать себя. И я думаю, что они от репетиции к репетиции, особенно Жасмин и Слепой, развиваются внутренне.

– А как Вы с актёрами находите взаимопонимание?

– Я думаю, что хорошо, я очень доволен. Их надо спросить, как им работается с режиссёром, но я думаю, что всё нормально.

– Вы даете свои установки, ищете вместе или даёте им искать?

– В принципе первые репетиции три-четыре, это зависит от текста, мы только сидим за столом, читаем текст и занимаемся анализом. До этого ещё я объясняю актёрам мою точку зрения, о чём пьеса, как я вижу каждого героя. Потом происходит дискуссия между актёрами и режиссёром, она должна быть творческая, чтобы мы решили вместе, как мы этого человека видим, героя или героиню в пьесе. На основе этой интеллектуальной дискуссии начинаем уже строить сцены. Я очень рад, когда актёры тоже приходят тоже со своими идеями, это очень хорошо.

– Нет ли у Вас, как у человека с иным менталитетом, ставящего иностранную пьесу, страха перед русским зрителем: вдруг не поймёт?

– Нет, страха нет. Есть страх перед собой, это самый страшный страх, хорошо я поставлю или нет. Если правду сказать, я считаю, что это пьеса – маленькая провокация, и мне нравится, что дирекция театра (они же читали эту пьесу!) знает, что она делают, если показывает такую пьесу. Это больше интеллектуальная провокация, чем зрелищная. Мне так показалось во время репетиции, во время чтений, что в этой пьесе много романтики, по которой ужасно скучают герои.

– Сейчас, среди разнообразия направлений, поисков, трудно понять, куда движется театральное искусство. Как оно развивается на Западе?

– Сложно ориентироваться и там, на Западе. Но очень быстро, как говорят, наверх выходит масло – видно, что хорошо, а что нет. Мы знаем, что этот режиссёр хороший, эта вещь интересная. У вас сложнее. Я смотрю уже второй месяц ваше телевидение. Вы вообще ничего не узнаёте через телевидение. Вы узнаете, когда ужинают ваши развлекательные певцы и в каких нарядах ходят. Нет ничего, кроме коротких информаций на телеканале «Культура», что состоялась какая-нибудь премьера в Париже – пять секунд!

Другое дело, что надо много ездить и смотреть, обмен должен быть, обмен репертуара. Поэтому я привёз эту пьесу и для того, чтобы имя Туррини было знакомо. Ваш канал «Культура» очень хороший, но он очень патриотично-националистичный, он показывает, можно сказать, 95 процентов только русских и старых советских спектаклей. Есть культурные каналы Франции, Германии, Австрии – они показывают пьесы из Бельгии, из Эдинбурга, с фестиваля во Франции, Италии, понимаете? Даже если вы не путешествуете, а сидите дома, по телевизору на канале «Арте» за неделю вы увидите пять спектаклей из разных стран.

Беседовала Анна ЗЕРНОВА







вверх страницы