НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА
Главная страница
ГАЛЕРЕЯ
В Омском государственном историко-краеведческом музее выставка «Образ Богоматери в иконах XVI - начала XX веков из собрания Государственного исторического музея (г. Москва)».

смотреть полностью...

Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Орфография
о
к
т
я
б
р
ь
-
2
0
1
0

644099, г. Омск, ул. Гагарина, 22. 





Журнал "Омск театральный", октябрь 2010

:: Содержание






СУДЬБА ВАЦЛАВА ДВОРЖЕЦКОГО





3 августа исполнилось100 лет со дня рождения Вацлава Дворжецкого — выдающегося актёра, могучего, оригинального, обаятельного человека, основателя легендарной актёрской династии.

На его судьбу выпали тяжкие испытания. Он дважды был арестован, испытал допросы, тюрьму, этапы, лагеря. Но оказался несгибаем. «Сила духа побеждает всегда», — так он считал и так воспитывал своих сыновей Владислава и Евгения, которые тоже стали замечательными актёрами.

Вся Россия знала Вацлава Дворжецкого как прекрасного киноактёра. В 1968 году на отечественные экраны вышел «Щит и меч» — первый сериал об отважных советских разведчиках. Роль шефа абверовской разведки Лансдорфа режиссёр Владимир Басов доверил Вацлаву Дворжецкому. Это было попадание в десятку, и наутро после премьеры Дворжецкий проснулся знаменитым. Победа ефрейтора Иоганна Вайса, которого сыграл молоденький и неотразимый Станислав Любшин, была тем убедительнее, чем хитрее, проницательнее, умнее выглядел его противник — герр Лансдорф. Вацлав Янович начал сниматься в кино в 56 лет, тем не менее успел сняться в 92 фильмах. Лучшие его роли – в фильмах «Красное и чёрное» (режиссёр С. Герасимов), «Улан» (режиссёр Т. Океев), «Конец Любавиных» (режиссёр Л. Головня), «Забытая мелодия для флейты» (режиссёр Э. Рязанов), «Где-то плачет иволга» (режиссёр Э. Кеосоян), «Письма мёртвого человека» (режиссёр К. Лопушанский), «Успех» (режиссёр К. Худяков), «Вы чьё, старичьё?» (режиссёр В. Пичул).

В конце 30-х, в 40 – 50-е годы прошлого века Вацлав Янович Дворжецкий был одним из самых ярких омских актёров. Вначале он работал в ТЮЗе, затем – в Омском областном драматическом театре. Моя задача – не только вспомнить Вацлава Яновича Дворжецкого, но и рассказать об эпизодах его жизни и творчества, о которых, возможно, вы не знали. Но сначала познакомлю вас с рассказом самого Дворжецкого. И хочется мне назвать этот материал именно так: «Судьба Вацлава Дворжецкого».

Рассказ артиста с последующим комментарием

В 1988 году, после посещения Дворжецким Омска, я отправила ему письмо следующего содержания: «Уважаемый Вацлав Янович! Пишет вам научный сотрудник музейного отдела Омского академического театра драмы. Сразу скажу: я знаю, что Вы в обиде на Омск и его ведущий театр. Правда, что касается театра, то здесь есть неточности. Например, когда Вы были у нас и не обнаружили следов своей деятельности, то всё дело было в том, что я находилась в командировке, а наши актёры не догадались поводить Вас по театру. Между тем, в фойе бельэтажа (там, где при Вас был буфет) располагалась выставка «Лица в истории», и на ней были представлены Ваш портрет в жизни и шесть фотографий – Вы в ролях. Когда Светлана Нагнибеда написала в «Вечёрке» о том, что, по мнению В.Я. Дворжецкого, истории театра в Омском академическом нет и следа, я сильно возмутилась и – подтвердит Евгений Андреевич Зубарев (в то время зав. труппой. – С.Я.), Вам известный, – была права. Музейный отдел существует в театре всего год, но следы Вашей деятельности у нас есть, всё, что можно, я собрала: программки спектаклей, в которых Вы играли, фотографии, причём опознать Ваши роли мне помогали Зубарев, актёры, зрители (на омской сцене я Вас не видела, мала была, знаю Вас только по фильмам). Вацлав Янович, надеюсь, Вы заинтересованы в том, чтобы фонд Дворжецких в музейном отделе нашего театра пополнялся, поэтому обращаюсь к Вам с просьбой: вышлите мне что считаете необходимым. И, конечно, я бы хотела с Вами поговорить по телефону, приехать к Вам не могу, очень загружена».

Дворжецкий позвонил, мы начали разговаривать. Потом он выслал неполный список ролей, сыгранных им в Омском областном театре драмы, с десяток фотографий, несколько программок. Однажды предложил: «А что, если я вышлю Вам плёнку с рассказом о своём пребывании в Омске? Сам писать я уже не могу, плохо вижу, а рассказать есть что».

В ноябре 1992 года я получила обещанную плёнку. Вот что рассказывал Дворжецкий: «Судьба меня забросила в Омск в очень тревожный период – это был самый кончик 1937 года. Накануне я освободился после восьмилетнего пребывания в лагерях. Невозможно было нигде остановиться – я ткнул пальцем в карту и – попал в Омск. Я целился несколько вверх и направо, чтобы не попасть в центр СССР. Куда-нибудь на окраину, вот и получилось: Омск.

После некоторых мытарств мне посчастливилось устроиться на работу в ТЮЗ. Там я, можно смело сказать, довольно крепко стал работать. Получал ответственные роли, и не было ко мне никаких претензий, но пребывание в коллективе не было ни радостным, ни светлым, как казалось бы, должно было быть. Ведь было непрестижно со мной дружить, ко мне хорошо относиться. Лучше относиться хуже, чем лучше. Ведь опасно быть в дружбе с человеком, который только что вернулся из лагерей! Да ещё и ведь какое время – 38-й год! Это я ощущал, и этот период я в своих записках, между прочим, называю «Воля» и говорю: это тот же лагерь, только зона больше, тем более, что я до того работал в лагере в театре, именно в театре, так что я перешёл из одного театра в другой театр. Там было несколько больше возможностей дружбы между актёрами, но всё-таки вокруг тревога не исключалась, поэтому я всегда был готов к неприятностям в большей степени, чем к удовольствиям.

Вскоре я женился, родился Владик. Жил я где-то на окраине. Помню тротуары деревянные, мостовую или булыжную, или земляную.

Мне хотелось поближе к югу, к тёплому морю. Я вырвался на минутку в Таганрог. Действительно, на минутку. Потому что прошёл год и мой паспорт был перечёркнут чёрными несмываемыми чернилами. Обвинён я был в нарушении паспортного режима. Что ж делать, в чём обвиняют, с тем приходится соглашаться, хотя никакого нарушения не было. А в Таганроге я тоже интересно работал – в качестве режиссёра и актёра, поставил несколько спектаклей, сыграл очень хорошие роли. И опять уехал в Омск, в ТЮЗ. А оттуда уже был приглашён в театр драмы, это был самый кончик сорокового года. Роли у меня были интересные: Севастьянов в «Парне из нашего города» Симонова (это первая роль), в спектаклях «Весна в Москве» Гусева, «Фландрия» Сарду. С началом войны – две роли в «Фельдмаршале Кутузове» Соловьёва – полковник Самборский и граф Лорингстон.

Я жил со своей семьёй – женой Тусей (Таисия Владимировна Рэй – С.Я.) и двухлетним Владиком в маленьком домике в саду бывшего губернатора, это был домик садовника (у кинотеатра имени Маяковского – С.Я.), рядом был Дом пионеров, где я вёл драматический кружок, а Туся – балетный кружок. Туся работала также балетмейстером в драматическом театре. В нашем домике было две комнаты и кухня. А когда в Омск приехали переселенцы с Украины, одну комнату пришлось им уступить. Мы жили в одной комнате, а кухня была общая.

Много новых, очень хороших актёров приехало к нам в театр: Сергей Лукьянов (его жена – дочь Качалова), Аполлон Ячницкий, Костя Вахтеров… Я особенно дружил с Сергеем Лукьяновым. Много интересных спектаклей было у нас, а рядом работали вахтанговцы. Последний спектакль, в котором я был занят, – «Ночь ошибок», я играл центральную роль, а моими партнёрами были Тамара Дымзен, Лида Николаева, Володя Спроге, Ячницкий.

И вдруг мне приходит повестка: немедленно убраться из Омска в 24 часа. Город стал режимным. Но куда уезжать? Тут, конечно, Лина Семёновна Самборская, художественный руководитель нашего театра, возмутилась: актёр нужный, очень нужный, буду хлопотать! А сама ничего не делает. Знаете ли, в такой ситуации и трудно поступать иначе: время! Время! Очень сложное время! Нельзя показывать себя другом или защитником, или приспешником такого человека, как я, который уже был в заключении, а теперь от него требуют, чтоб он уезжал. Пришлось мне самому написать заявление с просьбой: прошу оставить меня при Омском областном драматическом театре, я здесь успешно работаю, в Омске у меня семья, я не могу выехать в район. А между прочим, нужно было уехать в район, мог бы приезжать играть спектакли, всё бы успокоилось и, может, обернулось иначе. Но я так не сделал. И за мной пришли, меня арестовали. Мне дали 5 лет по особому совещанию без всякой статьи, а потом снизили срок на год, так что прошло четыре года, и в конце 1945 года я вышел. И опять-таки я должен был уехать из города в другое место – в район, потому что существовало «минус 101» – в областных центрах нельзя находиться врагам народа. Но Самборская приняла меня в театр, и первую роль я сыграл в спектакле «Давным-давно» – поручика Ржевского. И с тех пор я беспрерывно играл центральные роли, и у меня появилось много друзей-актёров. Не буду обвинять тех, кто в прошлом вынуждены были меня оговаривать: так складывалась ситуация.

В первое время очень трудно было жить, потому что начинать надо было с нуля. Всё в одной рубашке ходил, в какой пришёл. Как начинал с нуля с 1937-го, так и теперь, в 1946-м. С женой я разошёлся, Владика повёл в школу. Всё разрушилось. Владик был сегодня у меня, завтра – у матери. Впоследствии это отразилось на его здоровье.

Мне дали комнату в общежитии в Газетном переулке, там было холодно, а ещё донимали клопы, у меня был, конечно, лагерный опыт, в кровать ставил мисочки с водой. Весь дом в Газетном переулке был заражён клопами, в одной комнате сделаешь дезинфекцию, они перебираются в другую.

Средств к нормальной жизни не было, зарплата маленькая. Мы с Володей Спроге, как теперь говорят, занялись коммерческой деятельностью: устроили фотолабораторию, конечно же, тайную, потому что частное предпринимательство каралось. Фотографировали актёров, делали портретики, вполне приличные, и через наших билетёров (за проценты) продавали публике. Или же приходили в больницу и к врачам, сёстрам: хотите, мы вас сфотографируем? И снимаем группой и по очереди. Отпечатаем снимки и видим: дело это не только окупается, а ещё и доход приносит.

У нас с Володей друзьями были Лёша Теплов, Тося Батурина, Гена Нежнов, Серёжа Пономарёв (с ним мы много работали вместе), Тамара Дымзен, Оля Пенчковская. Вообще труппа омского театра была солидная, крепкая. Лина Семёновна Самборская была руководителем потрясающим. Во-первых, я её считал высококвалифицированным режиссёром. Во-вторых, она была чудесной актрисой и всегда была примером для всех нас. В-третьих, она была очень хорошим человеком.

Я вспоминаю случаи потрясающие. Приобрёл я в рассрочку у её мужа, главного режиссёра театра Николая Александровича Шевелёва, добротное зимнее пальто с бобровым воротником и шапку бобровую, немного потёртую. В этом одеянии вид имел весьма солидный. И вот как-то в нашем общежитии отключили воду. Я оделся, взял вёдра, пошёл в театр, набрал там воды и отнёс домой. И что вы думаете? На следующий день у меня неприятности: выговор в приказе, подписанном Самборской: неэтичное поведение Дворжецкого – ведущий актёр через весь город несёт воду, стыд и позор!.. Вот какое было отношение к профессии.

У Лины Семёновны и Шевелёва была лошадь Зорька, белая в пятнышках, старая кобыла, и очень приличная коляска. Правил кучер Андрей – рыжий немец. Самборская и Шевелёв подъезжали к театру, кучер останавливал лошадь, им открывали дверь, встречая, всё было очень солидно. К Самборской все относились с уважением и почтением, иногда чуть иронично, но всё равно все её любили. Она была и справедливой, и строгой, требовательной. И даже так бывало: на вешалке висит пальто Самборской, может, её и нет в театре, а все ходят на цыпочках, разговаривают вполголоса, порядок!..

А потом Самборская и Шевелёв приобрели старый «Москвич» первого выпуска, так Лина Семёновна еле туда влезала, да и Шевелёв, мужчина высокий, стройный, с трудом туда втискивался. Сами машину они не водили, кто у них был шофёр, уже не помню. Кучер же, как не стало лошади и коляски, работал в театре на подхвате. Однажды привезли бочковое пиво, бочки спускали вниз, в подвал, он помогал спускать их, и бочка на него накатила и раздавила его. Все тогда очень переживали, потому что хорошо его знали, много лет он был с нами.

Ещё потрясающий случай был. В одном из спектаклей я играл корреспондента, появлялся он в самом начале первого акта и в начале последнего. А у меня было приглашение на день рождения к друзьям, они жили квартала за три от театра. После первой сцены я разгримировался и побежал на день рождения, никто этого и не видел. Там я увлёкся, песни поём, танцуем, который час?.. Мамочки! Бегом! Транспорта нет, никакую машину не перехватишь, лечу и чувствую: я крепко опоздал. Оказывается: второй акт прошёл, и уже большой антракт, ждут, а Дворжецкого нет, куда девался, в чём дело? Подбегаю к театру и вижу: на улице стоит Самборская, туча тучей. Я пробегаю взмыленный, она ни слова не говорит, только своими огромными глазами сверкнула. Вбегаю в гримёрку, надеваю костюм, натягиваю кепку вместо парика, никакого грима… Третий звонок, я выхожу. Честно сказать, я крепко выпил. А мой репортёр по ходу действия пьян. Я собрался, сосредоточился и провёл сцену великолепно. И Лина Семёновна смотрела и, представьте себе, простила мне этот проступок. Чудеса в решете! Вот как она относилась к актёрам!

Летом 1947 года, в отпуск, я поехал в Киев, в Ирпень, чтобы забрать маму, она похоронила отца и осталась одна. Но надо было продать или сдать в аренду домик. Трудно, хлопотно, я не умел этого, задержался немного. А театр приступал к репетициям спектакля «Родина» («Хождение по мукам» А. Толстого), я был назначен на роль Рощина. Получаю одну телеграмму от Самборской, потом вторую: «Предлагаю немедленно вернуться на работу, в противном случае будете немедленно доставлены с конвоем». Резко. Ну, что ж, я был тогда подневольный: не имел права выезда из Омска. Всё могло быть. Я вынужден был поторопиться, продал первому покупателю домик, не зная конъюнктуры, забрал маму и приехал в Омск. Деньги были на аккредитиве, и вдруг на второй или третий день слышим по радио: реформа! Всё, что на руках, – один к десяти. Значит, из наших пятидесяти тысяч остаётся пять!.. У Лины Семёновны, был такой слух, пропало денег около миллиона. Её творческая жизнь подходила уже к концу, и все сбережения, накопленные за долгие годы, сгорели. Это было очень огорчительно.

Многое вспоминается. Однажды в отпуск наш директор Пётр Тихонович Черемных, по согласованию с Самборской, разрешил нам поехать на так называемую «малую гастроль». Администратор филармонии Юрий Львович Юровский достал нам вагон, его оборудовали, сделали в нём нары на две стороны, и мы поехали в Казахстан, по пути останавливались на станциях и по билетам устраивали концерты. Глушь, там никогда приличных концертов не было. А у нас всё, как полагается: гримировались, играли в костюмах, в париках, репертуар замечательный: комедия «День отдыха», «Дорога в Нью-Йорк», «Забавный случай» Гольдони. В группе нашей были Лёша Теплов, Владик Кочетков, Оля Пенчковская, Тая Найдёнова, Тося Батурина, я, Паншина, наш чудесный парикмахер-гримёр Катюша Леонтьева и одевальщица Панночка. Я был и администратором, и актёром, и декоратором (декораций с собой не везли, на месте добывали всё, что можно), Тося Батурина продавала билеты, я стоял на контроле. Выступали с большим успехом. Никаких налогов не платили, что, конечно, было неправильно. Приехали в Боровое, там на несколько дней задержались, питались, лечились кумысом со спиртом, а спектакли давали бесплатно. Оттуда поехали на гору Синюха, а дальше – золотые прииски, куда добирались на машине, там тоже давали спектакли. На золотых приисках люди работали не только в государственных мастерских, в шахтах, рудниках. Были и золотоискатели-индивидуалы, которые искали золотой песок и сдавали государству по установленным расценкам. Здесь мы играли спектакли по билетам. Потом уехали в Кокчетав – это рядышком, совсем близко. И тут к нам на аншлаговый спектакль «Забавный случай» пришёл начальник управления Казахстана. Посмотрел, потом пришёл за кулисы: «50% сбора вы должны отдать нашему управлению в виде налога». Я на это требование ответил положительно, а назавтра мы уехали в Омск. Из Кокчетава приходит телеграмма в омское управление с тем же требованием, но сотрудники нашего управления отвечают: благодарить должны за концерты, и только. Одна десятая часть нашего дохода пошла театру, по договорённости с Самборской. Убеждён: халтуры не было, концерты эти прошли на нужном художественном уровне.

Это при Самборской. А из 50-х годов помню случай исключительный. К нам приехал режиссёр Меер Абрамович Гершт, очень творческий человек. Как «космополит» он был изгнан из Куйбышевского театра и по этой причине начал выезжать на разовые постановки. С нашей труппой он решил ставить «С любовью не шутят» Кальдерона. И вот он собирает труппу и рассказывает, как видит спектакль: в зрительном зале, в первой ложе, во второй, поют серенаду, занавес ещё закрыт, но музыкой наполнен весь театр, атмосфера ночи, и тут из самой верхней ложи летит бык, ударяется в занавес, занавес открывается… Гершт не закончил речь, ибо поднялся Гена Нежнов, секретарь парторганизации, подверженный влиянию «обстоятельств»: «Простите, Меер Абрамович, мы вам тут формализмом заниматься не позволим!» Гершт: «Да… Ну, что ж, почитаем тогда по ролям. Начнём с первого акта…» Гена не был злым человеком, но он помнил свою «ответственность перед партией». Подлинная его фамилия была Клейнгольц. Когда началась война, он её переписал – на фамилию матери… Позднее он переехал в Вильнюс, преподавал в институте марксизма-ленинизма. Человек он был усидчивый, писал диссертацию, должен был её защищать при Маленкове, и тема его лопнула вместе с Маленковым. Но он не упал духом, начал всё сначала, взял другую тему и защитился. Нежнов был тестем Некрасова.

Пётр Сергеевич Некрасов, чудесный человек, замечательный актёр, комик, тоже был заражён не то что пропагандистским, но «идеологическим соусом». Чуть что не так, непременно «вылезают» принципы классовой борьбы, социалистического реализма – все стереотипные термины, в которых он на самом деле недостаточно разбирался, будучи очень талантливым человеком.

Отмечали мы юбилей Некрасова. Со всех заводов подарков навезли: мебельный гарнитур, радиоприёмник (телевизоров ещё не было), это было замечательно.

Однажды мы разыграли Некрасова. По телефону, изменённым голосом, спрашивали (не я, но я принимал участие): «Пётр Сергеевич, мы тут на облисполкоме обсуждаем: хотим пароходу ваше имя присвоить, так скажите: лучше какому пароходу, грузовому или пассажирскому? Как вы считаете?» Он совершенно серьёзно отвечает: «Пассажирскому. Пожалуйста, пассажирскому». Потом всё выяснилось, и мы долго вместе с ним над этим случаем смеялись, он не обиделся: мы его любили, он это знал.

А потом Екатерина Головина появилась, замечательная актриса, моя партнёрша во многих спектаклях. Долго вместе с ней играли, всё подряд. Прекрасным актёром был Павел Иванович Лешков, блистательно играл Расплюева в «Свадьбе Кречинского». Много было прекрасных актёров, они менялись, приходили, уходили. Лина Семёновна уехала вместе с группой актёров. Приехали новые режиссёры: Шубин, Рубин. Я был занят почти в каждом спектакле, но успевал работать не только в театре, но и в филармонии, кружки драматические вёл – в мединституте, на заводе Баранова, в Доме офицеров. На радио делал большие композиции, причём тогда предварительно не записывали на плёнку, не монтировали. Живой эфир, например: рядом – оркестр играет музыку Грига, и я читаю «Пер Гюнта» Ибсена. И не было ошибок, оговорок, потому что всё делалось с напряжением, сосредоточенностью.

Однажды смешной случай был. Лёша Теплов пришёл на радио, идёт передача, кто-то не явился, нужно сыграть небольшую роль. Ему сунули текст: «Это роль колхозника, давай!» Включён микрофон, он начинает: «Товарищи!» Говорит старческим голосом. И вдруг читает: «Мы, комсомольцы…» И моментально меняет голос со старческого на молодой.

Помню неприятные и даже страшные случаи. На «Трактирщице» однажды у меня из рукоятки вылетела шпага и острым клинком – прямо в зрительный зал. Потом долго удивлялись, как не было несчастного случая.

Шёл у нас «Разлом» Лавренёва. Социальный актёр Михайлов (он у нас недолго проработал) играл Годуна. И вот в финале на броненосце разворачивается башня с орудиями, поднимается красное знамя, Годун стоит среди матросов и громко говорит: «Так, вперёд, в разлом, язви его! Ломать, на веки, большевистский хомут!» Все обалдели. Подлинный текст: «Ломать, на веки, буржуйский хомут!» И вдруг – такая оговорка! Занавес закрылся. Конечно, все дрожали, не зная, какие будут последствия. Поняли или нет? Расслышали или нет?

Ведь последствия бывали. Однажды художник-декоратор (не помню его фамилии) к какому-то празднику писал портрет Сталина (обычно из обкома предлагали украсить здание театра, никаких дополнительных материалов для этого не отпускали, декораторы всё делали из того малого, что имели). Нарисовал большой и красивый портрет. Но, поскольку целого холста не оказалось, он сделал его на кусках, и на просвет, с левой стороны, на сердце, оказалось тёмное пятно. Его обвинили в кощунстве, во вредительстве, никто не смог его защитить, он пропал, мы так и не узнали о его дальнейшей судьбе.

Вспоминая о театре, об Омске, я, конечно, не могу не говорить о себе. На театральной проходной, в отдельном месте, с разрешения дирекции, у меня стоял мотоцикл с коляской. После спектаклей я отвозил актёров, супружескую чету Бурдина и Лавренову, домой, они жили недалеко от меня. В поделочных мастерских одно время я делал яхту, увлёкшись парусным спортом. Получилась хулиганская гребная лодка с парусом из клетчатого материала. На парусе я нарисовал большое улыбающееся солнце – с лучами, глазами, ртом, и написал: «Эх!» Когда я плыл на этой лодке через Омку на Иртыш, на берегу собирался народ поглазеть, что за чудо движется. Потом сделал катамаран, по собственным чертежам. Катамаран впервые в России появился в Омске, на Иртыше, с год я его делал, собственными руками…

Наверху, в художественной мастерской, где задники писали, у меня жила целая стая породистых голубей. Я устроил для них антресоли, сетку, в свободное время выпускал, они летали по огромному залу и возвращались на место. Однажды я о них упомянул на производственном совещании, где мне была очередная выволочка, – меня, конечно, старались не хвалить, как-то актёров выдвинули на премии, в список включили и меня, но некто вычеркнул меня: пусть лучше поругают за чрезмерную бдительность, чем наоборот, так было до конца омского периода, всё это я ощущал. Так вот: прошла генеральная репетиция, идёт производственное совещание, встаёт директор: «Безобразие! Дворжецкий два раза вместо двери выходил в стенку!» А я встаю и в ответ говорю гордо и дерзко: «Пусть какой-нибудь другой актёр так выйдет в двери, как Дворжецкий выходит в стенку!» Конечно, все возмутились таким нахальством, а я: «Да я и не стремлюсь дружить, у меня голуби наверху, я дружу с ними!» Но на шефские выступления на избирательных участках, в воинских частях, на заводы всегда посылали Дворжецкого. Я не отказывался, даже часа на полтора делал программы, часто читал Маяковского… Кстати, я делал большие лекции-концерты по Маяковскому через филармонию.

Много было интересного, трогательного. Всё это приятно вспоминать, потому что я тогда был молод, здоров, мне всё хотелось испытать, преодолеть… Хотя не всё удавалось преодолевать. А потом наш директор Черемных на постановку из Москвы пригласил молодого режиссёра Риву Яковлевну Левите. Она стала моей женой, до сих пор мы вместе…»

На этой фразе рассказ Вацлава Яновича обрывался. А по телефону однажды он сказал: «А в первый раз меня за дело взяли». И, когда я начала возражать: «За то, что Вы читали Спенсера, Канта, Гегеля, Ницше?..», – он повторил: «За дело, за дело…» А в другой раз спросил: «А вы не смотрели в архиве ФСБ, не осталось ли чего по поводу моего ареста в Омске? Если будет время, посмотрите, потом мне расскажете».

Увы, с делом № 13 503 Вацлава Дворжецкого, хранящимся в архиве ФСБ, я познакомилась уже после его смерти.

Продолжение – в декабрьском номере «Омска театрального».

Светлана ЯНЕВСКАЯ







вверх страницы