НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА
Главная страница
ГАЛЕРЕЯ
В Омском государственном историко-краеведческом музее выставка «Образ Богоматери в иконах XVI - начала XX веков из собрания Государственного исторического музея (г. Москва)».

смотреть полностью...

Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Стратегия государственной антинаркотической политики РФ
Орфография
о
к
т
я
б
р
ь
-
2
0
1
0

644099, г. Омск, ул. Гагарина, 22. 





Журнал "Омск театральный", октябрь 2010

:: Содержание






Встречи с Чеховым



В прошлом номере мы начали публиковать ответы омских театральных деятелей, писателей, журналистов, критиков на вопросы анкеты, посвященной произведениям Антона Павловича Чехова и их сценическим интерпретациям. Этот блок публикаций вызвал самую живую реакцию наших читателей. Сегодня мы продолжаем разговор на чеховские темы.

Итак:

1. Ваши наиболее яркие и памятные впечатления от чеховских произведений.

2. Какие спектакли по произведениям Чехова, на ваш взгляд, стали событиями Омска театрального, омских фестивалей и гастролей?

3. Позитивные и негативные тенденции в современных интерпретациях Чехова.

Владимир ВИТЬКО, директор Омского драматического театра «Галёрка» заслуженный деятель искусств России:

1. Я постигал Чехова как-то очень медленно и постепенно, сначала в школе, затем на филфаке пединститута, параллельно возникало знакомство по киноверсиям. Ну, а потом пришла очередь и театра. О самом ярком впечатлении несколько позже, а вот что такое для меня Чехов, я, пожалуй, попробую сказать: писатель, драматург, врач, разумный человек… Меня поразила фраза, которую я прочёл в воспоминаниях о Чехове одного из его ближайших родственников. Он сказал, что Чехов никогда не плакал. И ещё две фразы, теперь уже самого Антона Павловича: о том, что в человеке должно быть всё прекрасно, и о том, что по капле нужно выдавливать из себя раба… Земной смертный человек с мыслями об идеальном…

Самым ярким впечатлением стал для меня рассказ Чехова о том, как на берегу штормового моря жена радовалась гибели мужа, которого она ненавидела, а муж, как выяснилось, остался жив, потому как по причине шторма в море не ушёл. Жена, увидев внезапно ожившего мужа, не смогла скрыть своего горя по этому поводу, и тогда муж, потрясённый такой ненавистью к себе, уходит в лодке в открытое море, выказывая тем самым и свою любовь к жене, и нежелание мешать ей в земной жизни. Жена, осознав всё величие и благородство человека, которого она презирала и ненавидела, зовёт его вернуться, но поздно… Муж погибает. Эта история до сих пор задевает меня.

2. Что же касается взаимоотношения нас, людей творческих, с чеховским миром, с этим огромным космосом, то мне думается всё не так просто. Я бы в данном случае перефразировал Станиславского (его слова об искусстве): нужно любить Чехова в себе, а не себя в Чехове. Сегодня это особенно актуально.

Вячеслав Невинный поразил меня во мхатовском спектакле «Чайка», поставленном Олегом Ефремовым, и восстановленном режиссёром Романом Козаком. Этот огромный человек, всегда такой шумный, громкий, сыграл так мягко, так деликатно, с такими тончайшими нюансами, так по-мхатовски, что забыть его в этой роли я не смогу никогда.

У нас же в Омске для меня были событием репетиции и работа в спектакле «Дядя Ваня и другие» над ролью Войницкого в постановке режиссёра Тхакумашева. Как мне кажется, что-то у нас получилось. Во всяком случае, когда я смотрю видеозапись нашего спектакля, мне не стыдно за нашу работу.

3. К сожалению, позитивного мало. Вероятно потому, что сегодня наступает эпоха дилетантизма – я имею в виду глубину образования. Мало читаем, но много мним о себе. Как говорил классик, мы ленивы и нелюбопытны. Я сегодня встречаю молодых режиссёров, которые не знакомы даже с известным перечнем пьес из русской и зарубежной классики – это первое. А второе – это, так называемое, самовыражение. Как я понимаю, самовыражение требует от художника очень многого: познаний, печали, страдания… Знание человеческого бытия должно быть очевидно в душе художника, чтобы сопоставить своё внутреннее с внешним и осуществить тем самым акт художественного творчества.

Глупость, конечно, скажу, но как-то надо соответствовать всё-таки. Может, тоже на Сахалин съездить на велосипеде или в телеге?…

Лариса ГОЛЬШТЕЙН, актриса «Пятого театра» заслуженная артистка России:

1. Для меня самые яркие и памятные впечатления от встречи с произведениями Чехова связаны с учёбой на курсе Артура Юзефовича Хайкина. Для дипломного спектакля была выбрана пьеса «Три сестры» – первое близкое трепетное знакомство с драматургией Чехова, терпеливое, профессиональное отношение педагогов Хайкина, Тростянецкого, Ожиговой, Чиндяйкина, которые делились с нами своим опытом, умением. Для них было важно, чтобы мы учились профессии на хорошей драматургии. Этот опыт был очень познавателен и интересен. До сих пор с нежностью вспоминаю эпизоды этого спектакля, работу моих однокурсников, точно и пронзительно попадавших в чеховские образы, в настроение пьесы, в задачи, поставленные педагогами...

Когда через много лет я попала на спектакль «Три сестры», мне казалось, что я слышала голоса своих однокурсников в знакомых до боли репликах, хотя это был другой спектакль, играли другие актёры, и прошло уже много-много лет.

2. Наш «Пятый театр» молод, его становление – это наше становление и наша молодость. Поэтому спектакль «Три визита доктора Астрова» по пьесе «Дядя Ваня» в постановке Андрея Любимова стал событием и важной вехой в жизни театра. Вспоминается интересный, подробный репетиционный период. Драматургия Чехова даёт актёру прекрасную возможность «покопаться» в себе, в персонаже, выстрить тонкие психологические переходы, когда твоя душа откликается на происходящее «здесь и сейчас», тем более, что работали на камерной сцене, зритель был практически среди нас. Спектакль имел большой резонанс. Мы видели в зале актёров и режиссёров других омских театров (для нашего театра в тот период это было очень важно), мы видели зрительскую реакцию... Это вселяло надежду, что спектакль получился, что удалось сделать нечто интересное. А для меня было особенно радостно получить за роль Сони, сыгранную в этом спектакле, премию имени Т.А. Ожиговой. Мы объездили много фестивалей с «Тремя визитами доктора Астрова» и везде особо отмечался актёрский ансамбль этого спектакля.

3. Да, театр должен искать новые формы (как это по-чеховски!), и классическую драматургию нужно приближать к современному зрителю. Важно, чтобы в поисках этих форм не терялась уникальность автора. Нередко бывает, что театры играют классику, используя краски современной «чернухи», чтобы завлечь зрителя. В таких случаях думаешь: может, режиссёру в попытках самовыражения стоило поискать пьесу, более подходящую к случаю и не терзать классику?..

Любовь ЕРМОЛАЕВА, художественный руководитель театра «Студия» Л. Ермолаевой:

1. Я в душе романтик-лирик, поэтому в 7, 8 классе вдохновляли воображение, конечно, рассказы о любви («Крыжовник», «О любви», «Дама с собачкой», «Попрыгунья», «Анна на шее»). Любви грустной, где-то по-житейски скучной, но непременно трогательно-нежной, всегда кружило голову от слов: «Я люблю вас, Наденька!». А вообще-то, я всегда мечтала поступать в театральный вуз, поэтому интересовалась в основном пьесами. Монолог Нины Заречной – любимое произведение. Да-да, «Люди, львы, орлы и куропатки…». Здесь просто океан мыслей и глубина чувств… Ещё интересно было погружение в рассказ Чехова «Ионыч», опять-таки с театральной точки зрения. Каким образом происходит радикальное внутреннее изменение человека – деградация мыслей и чувств, в общем, милого интеллигентного человека? Как можно создать, «прожить» такую судьбу, выведенную Чеховым несколькими штрихами?

2. Мою театральную культуру формировали события давно минувшие и, к сожалению, за пределами Омска. Это семинары Леонида Ефимовича Хейфеца, проходившие два раза в год в Москве. Пока он трудился в Малом театре, мы регулярно отсматривали репертуар знаменитого коллектива. Запомнился последний из увиденных спектаклей – «Дядя Ваня» Някрошюса (1986). А также спектакли по Чехову с участием Андрея Попова, сыгранные им сцене Московского художественного театра («Иванов» и «Чайка» (1975). Очень сильные работы. Недаром, замечательный Ростислав Плятт считал Андрея Алексеевича идеальным исполнителем чеховских ролей, потому что по сути своей тот был ещё и чеховским человеком.

Из событий Омска могу назвать «Три сестры» (Владимир Петрова) в драмтеатре и там же «Вишнёвый сад» (Феликса Григорьяна) с Ожиговой-Раневской. В прежние времена вообще была очень мощной связь нашего театра-студии с Омской драмой. Артур Хайкин, Геннадий Тростянецкий смотрели у нас спектакли, присутствовали дважды на «Чайке», где Артур Юзефович, уверенный в гениальности своей идеи, заявил однажды: «Да возьмите, ради бога, Ожигову на Аркадину!».

3. Разделять вопрос о позитивных и негативных тенденциях в современных интерпретациях Чехова не буду. Мне не нравится «осовременивание» чеховских идей. Гениальный драматург востребован во все времена, и он всегда современен. Нынешнее стремление к гиперболам у Чехова не приемлю. Чехов и гротеск, на мой взгляд, не совместимы. Для меня Чехов – это поэзия. В любом элементе новизны должна быть глубина и метафоричность. А я не вижу порой элементарной внутренней логики в спектакле, претендующем на новизну. Помните слова чеховского Дорна: «В произведении должна быть ясная, определенная цель (равно, как и в спектакле – Л.Е.). Вы должны знать, для чего пишете»!

Нина КОЗОРЕЗ

1. Первое (буду наверняка неоригинальна) любимое произведение – «Каштанка». Там было два любимых места: мысли и сны Каштанки, которые, в это я верю до сих пор, были именно такими. И второе – цирк! Цирк в детстве я любила больше, чем театр, потому что сказка там была взаправду. На белоснежных конях гарцевали красавцы и красавицы с чудными именами – Дзерасса, Альфред… А разве не чудо воздушные гимнасты? А умные звери – и не только собаки? Что уж говорить о фокусах, которые показывал «маг Анатолий Шаг»! Я могла смотреть одну и ту же программу по нескольку раз, не переставая ни удивляться, ни смеяться шуткам замечательных клоунов – нашего Георгия Карантониса и молодого Олега Попова. Про новогодние представления – это отдельно: там, в цирке, и Дед Мороз, и Снегурочка были самые настоящие – иначе бы на них не нападали настоящие волки и медведи.

А потом дома оказались двенадцать томов Чехова моего любимого зелёного цвета, и я прочитала всё. Даже написала сценарий по ранней повести Чехова, опять-таки про бродячих артистов. А в пятнадцать лет раз и навсегда влюбилась в лучшую, на мой взгляд, пьесу Чехова – «Чайка». Как-то одновременно возникла непреходящая любовь к театру и к этой пьесе, к первой исполнительнице роли Нины – Вере Коммисаржевской, об игре которой замечательно написала Александра Бруштейн. Помню, как, оставаясь дома одна, читала вслух сцены из «Чайки», репетировала сама с собой. И верила, что обязательно сыграю эту роль. Это и случилось – на сцене народного театра «Романтик» в Доме учителя на Партизанской, там, где когда-то был ТЮЗ. Самая любимая сцена – четвёртый акт. Самая заветная. Потому что это всё было про меня саму. И председатель жюри «Театральной весны» и один из моих любимых артистов Феликс Степун, попросив позвать меня на обсуждения и расспросив о жизни, сказал «Вам надо идти на сцену…» Идти? В двадцать два, пережив не одну неудачу на экзаменах в театральные вузы Москвы? И всё равно – безмерное спасибо Вам, Феликс Оскарович. Эти слова дали мне силы всё-таки связать судьбу с театром, поставить «Чайку» в университетском «Поиске». И не только «Чайку»… Потому что главными в «Чайке» для меня были и остаются слова: «Умей нести свой крест и веруй».

2. Но одной из лучших чеховских ролей, которая до сих пор стоит перед глазами как живая, – Евгений Евстигнеев – Дорн в «современниковской» «Чайке» в постановке Олега Ефремова. Именно его Дорн, не совсем «от мира сего»: смог понять пьесу Константина. И Валентин Никулин – Треплев. И пожалуй, из всех виденных Нин – Анастасия Вертинская, там же.

Я уверена, что пьеса эта была любимым детищем автора, несмотря на чудовищный провал первого представления, а может, и вопреки ему. Потому что она была, по-маяковски – «про это»: всем знакома история «треугольника» Чехов – Потапенко – Лика Мизинова. Но какие бы чеховские приемы ни приписывали бы литературоведы Тригорину в его монологах о творчестве, Чехов намного ближе к Константину. Абстрактная «символическая», ни на что прежнее не похожая треплевская пьеса для автора «Чайки» отнюдь не пародия. В набросках Чехова есть «Монолог царя Соломона» из так и ненаписанной им пьесы, очень близкий по стилю и духу к знаменитому «Люди, львы, орлы и куропатки…» Есть и замысел пьесы о двух друзьях, любящих одну и ту же женщину: одному из них она жена, а другому любовница. Герои эти не в силах преодолеть ситуацию, отправляются в полярное путешествие и, погибая во льдах, видят, как во всполохах северного сияния возникает призрак этой женщины… Хорош Чехов – бытописатель, «подкожный» реалист? Господи, всего только 44 года, возраст зрелости прозаика и драматурга! Почитайте письма его, где он делится впечатлениями от пресловутой «станиславской» «Чайки» – он очень мало чем доволен. Да не раз, как вспоминал и сам Станиславский, Чехов пытался объяснить театру, как и про что он хотел сказать. Ну а потом… Потом надо было писать для Книппер-Чеховой, никуда не денешься, для любимой… И всё-таки я уверена: он ещё написал бы для другого театра, да и настоящее решение его пьес – не позади, а ещё впереди.

Да, и нельзя, конечно же, не сказать о таком замечательном спектакле, какой была «Чайка» в постановке любительского тогда ещё театра поэзии Дворца культуры «Нефтяник». Начать с того, что «малая сцена» в наших театрах была тогда ещё в новинку. Но и пространство её было решено тоже необычно. Зрители сидели по периметру сцены с четырёх сторон и тоже находились как бы в ролях: то зрителей пьесы Константина, то молчаливых гостей в усадьбе… Отдельных актёрских работ, кроме Сергея Жулей – Тригорина и Маши – Светланы Жиденовой, выделять как-то не хочется, и не потому, что их не было – постановка была сильная именно ансамблем. И, наверное, это замечательно, что «Чайка» не сходит со сцены театра «Студии» Ермолаевой до сих пор.

3. Честно говоря, тоскливо от рыбкинской «Чайки» (кстати, номинанта «Золотой маски»), не так давно предъявленной омичам, – от обилия половых актов. «Да разве чеховские герои этим не занимались?» Да, безусловно, занимались, но не столь смачно и публично. А что, без «этого самого» зритель не поймёт и заскучает? Нет, подлинный чеховский театр где-то впереди.

Любовь КОЛЕСНИКОВА

1. 12-ти томное собрание сочинений А.П.Чехова в сером переплёте, сколько себя помню, всегда стояло в книжном шкафу на видном месте, чтобы при желании легко можно было взять нужный том с полки. А вот самое яркое первое впечатление от чеховских произведений связано у меня, как ни странно, не с чтением, а с кино. Экранизация Андрея Михалкова-Кончаловского чеховского «Дяди Вани» с Иннокентием Смоктуновским, Сергеем Бондарчуком, Ириной Мирошниченко и Ириной Купченко, произвела на меня очень сильное впечатление. Напряжённый драматизм жизни, трагический разлад героев с миром и с самими собой, вызывал сопереживание, сочувствие, заставлял размышлять, искать ответы на сложные вопросы. Тогда наиболее близким оказался мне образ Сони (Ирина Купченко), с её искупительной жертвенностью, стоической покорностью судьбе и неистребимой верой в то, что все мы когда-нибудь «увидим небо в алмазах».

Со временем, когда был накоплен читательский и зрительский опыт, в чеховской драматургии мне оказалась очень близка тема Дома, где всегда присутствует «гений места» и где в тесном драматическом взаимодействии люди обретают или теряют свою человечность.

Отдельно хотелось бы сказать о чеховских женщинах. В галерее разнообразных женских персонажей мне всегда были интересны образы, которые, с моей точки зрения, символизируют тип «Вечной Женственности», с его культом любви. Таких женщин много в творчестве писателя, но я бы остановилась на образе Елены Андреевны из «Дяди Вани». В самом имени героини слышится перекличка с троянской Еленой Прекрасной. Её предназначение – нести в мир свет, радость, доброту. Вместе с тем в красоте и пленительной грации этой женщины проскальзывает едва уловимая порочность, а ленивая истома, в которой она чаще всего пребывает, скрывает, пока ещё неразгаданное и не разбуженное духовное богатство. В ней есть недосказанность, тайна, которая так притягивает мужчин, готовых ради неё на безрассудные и отчаянные поступки. Однако власть над мужскими сердцами не делает её счастливой. И в этом одна из вечных загадок женской души.

2. Для меня особенно значительными и памятными оказались несколько чеховских спектаклей, виденных мною в Омске. (Сразу оговорюсь, что, в силу объективных причин, я видела далеко не все чеховские спектакли, которые показывались у нас в рамках театральных фестивалей и гастролей). Это, конечно же, «Три сестры» Аркадия Каца и «Вишнёвый сад» Евгения Марчелли в академическом театре драмы. Абсолютно разные по режиссёрскому стилю и манере спектакли.

Спектакль А. Каца в поэтически одухотворённой сценографии Татьяны Швец, был, на мой взгляд, абсолютно традиционен, в хорошем смысле этого слова. В архитектонике исполнительского ансамбля прекрасные, самодостаточные актёрские работы (можно говорить о каждом, но особенно хочется вспомнить очень значимую, на мой взгляд, работу Владимира Петрова (Вершинин) звучали не разрозненными голосами, а как единая музыкальная симфония с просветлённым, жизнеутверждающим финалом.

В спектакле Е. Марчелли, выдержанном в модернистской эстетике, меня глубоко взволновала, прежде всего, в психологическом плане работа Михаила Окунева в роли Лопахина. Опять же в тесном партнёрстве с Ириной Герасимовой (Раневской). Любовь во все исторические эпохи была одной из самых трагических тем искусства. Спектакль Е. Марчелли о неразделённой, несостоявшейся любви. Трагизм ситуации не в том, что любовь Лопахина к Раневской была отвергнута. Трагизм в том, что любовь мужчины оказалась даже не замечена женщиной. Не изменяя конфликт, режиссёр переносит акцент с Раневской на Лопахина. Становишься свидетелем полного духовного опустошения человека. При этом физически Лопахин продолжает существовать и даже совершать поступки, но внутри у него пустота, всё умерло, витальный запас исчерпан. Абсолютно безысходный спектакль.

3. На рубеже 70х-80х годов ХХ века Чехов был одним из самых востребованных драматургов в России. В одной только Москве в один и тот же вечер на сцену могли выходить 12-ть сестер Прозоровых: у Ефремова, Любимова, Эфроса и других режиссёров. Можно сказать, что Чехов был «властителем дум» поколения 70х-80х прошлого века.

В своё время успех Станиславского и Немировича-Данченко в освоении чеховской драматургии во многом был обусловлен тем, что эти два гениальных режиссёра и педагога сумели органично соединить художественные, эстетические открытия с этическими принципами без которых немыслим чеховский театр.

В настоящее время ситуация кардинально изменилась. По большому счету мы не просто разучились ставить и играть Чехова. Изменился, прежде всего, наш менталитет. С одной стороны на нас давит пошлость и гламур, с другой – всё больше насилия и жестокости, которые становятся обыденностью нашей жизни. Не могу не согласиться с печальным выводом, к которому приходит критик Татьяна Москвина относительно данной проблемы: «Личность и творчество Чехова несовместимы с нынешним обликом нашей культуры», – пишет она в своей статье «Доктора не вызывали» (газета «Аргументы недели» от 28 января 2010 г.). «Как нынешний актёр, избегавшийся по дерьмовым сериалам, мечтающий только о деньгах, всерьёз может произнести монолог доктора Астрова об истреблении лесов?», – вопрошает автор.

Вот здесь и начинается главная проблема в современных интерпретациях Чехова. Не прикрываться текстом, витийствуя лукаво, не подминать под себя автора, а иметь мужество подняться до его нравственных высот, «до полной гибели всерьёз». Мечтавший о творческом преображении жизни, о полной честности в отношениях между людьми, Чехов и сегодня предъявляет к нам свои высокие требования. В этой ситуации, по-моему, уместно было бы вспомнить о лозунге: «Назад, в будущее!». Перефразировав его, можно было бы сказать: чтобы идти вперёд, надо вернуться. «Назад, к Чехову!».

Александр ЛЕЙФЕР,
писатель, заслуженный работник культуры РФ


1. Мой любимый чеховский рассказ - «Архиерей». Но никаких литературоведческих открытий от моих рассуждений о нём ждать не следует.

Написан рассказ за два года до кончины автора, который тогда, конечно, уже знал, что болен смертельно. Смертельной оказалась и болезнь героя рассказа – владыки Петра.

Человек одинок. В этом, может быть, самая большая его трагедия. Это понимал Чехов, сочиняя «Архиерея». А ведь он находился тогда на вершине славы, был окружён искренними друзьями и почитателями, за каждым его шагом благожелательно следила пресса, интеллигенция буквально молилась на него. Но всё-таки он был одинок. Может быть, как раз потому, что точно знал о своей скорой смерти. (А не чувство ли одиночества за 12 лет до написания «Архиерея» погнало вполне успешного писателя во внешне бессмысленную поездку на Сахалин, которая многим до сих пор представляется загадочной и необъяснимой?).

Герой «Архиерея» умирает внезапно. Ему просто нездоровилось в последние дни, но и мысли не было, что это конец. Душевно он больше страдает не от болезни, от другого - родная мать, самый близкий человек, не воспринимает его как сына. Для неё он прежде всего – архиерей, высокий церковный чин.

Сам-то он искренне обрадовался приезду матери, которую не видел целых девять лет. Шла всенощная под вербное воскресение. Уставший, ещё не подозревающий, что заболел не чем-нибудь, а брюшным тифом, архиерей Пётр участвовал в раздаче вербы. «Дыхание у него было тяжёлое, частое, сухое, плечи болели от усталости, ноги дрожали».

И вот именно в этом полубреду ему показалось, что в толпе к нему подошла мать. Она взяла у него вербу и потом всё время хорошо смотрела на него. Архиерей в точности не был уверен, что это именно его мать, может быть, это была просто другая старая женщина, похожая на неё. Но по его лицу потекли слёзы, Вблизи его тоже кто-то заплакал, думая, видимо, что слёзы владыки вызваны самой молитвой. И вскоре вся церковь наполнилась, как пишет Чехов, «тихим плачем».

А после службы ему и в самом деле доложили, что приехала мать.

Но, во-первых, она зовёт сына на «вы» (хотя и не это главное), а во-вторых, он всей душой, всем своим существом ощущает, что настоящего-то материнского чувства у неё по отношению к нему, можно сказать, и не осталось. Мешает сан.

К сожалению, сам я не верю в Бога, хотя искренне и даже с некоторой хорошей завистью (если может быть хорошей зависть – чувство, как я понимаю, греховное) уважаю религиозные устремления других людей, если они, эти устремления, по-настоящему искренни, а не являются данью нынешней странной моде. Ну, а отсутствие веры, возможно, мешает мне до самого конца понять рассказ «Архиерей»…

«Какой я архиерей? – спрашивает герой чеховского рассказа перед предсмертным кровотечением. – Мне бы быть деревенским священником, дьячком или простым монахом…Меня давит всё это…давит…»

Только умирающего старая мать снова назвала его Павлушей, сыночком и голубчиком…

Известно, что Чехов работал над этим рассказом долго и трудно. За год до появления рассказа признался жене, что тот «сидит у меня в голове уже лет пятнадцать». При публикации болезненно ждал вмешательства цензуры («не уступлю ни одного слова»). Но с этим как-то обошлось. Рассказ нравился Льву Толстому. Тончайший, придирчивый и завистливый Бунин утверждал, что «Архиерей» «написан замечательно», говорил об его красоте. А вот современная Чехову критика, хоть формально рассказ и похвалила, но глубины его по-настоящему не поняла. Критика же советская (например, Г.Бердников в серии ЖЗЛ, 1974), как и во многих других толкованиях Чехова, привычно говорила об авторе «Архиерея» как об оптимисте, воспевающем могущество неостановимой, продолжающейся жизни.

2. В театрах бываю редко. Дважды видел «Чайку» у Л. Ермолаевой. Ничего не осталось в памяти о первом, давнем, просмотре. Только то, что, как и во втором, нынешнем, варианте, зрителей было немного, и все они размещались на сцене. Во второй раз приходил на этот спектакль специально посмотреть, как играет Машу Евгения Славгородская. На мой взгляд, делает это она вполне убедительно. (Уверен, что эта молодая талантливая актриса ещё не раз и не два проявит себя). Да и весь спектакль, что называется, «цепляет» за душу.

3. При ответе на этот вопрос в виду своей «нетеатральности» позволю себе сказать не о театральных, а о литературоведческих интерпретациях. Точнее – об одной из них. Речь пойдёт о книге английского профессора Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова». Прочитал её несколько лет назад и при случае обязательно полистаю ещё раз. Книга для нас, воспитанных на «соцреалистической» критике, искавшей во всём прежде всего «социальность» и чуть ли не классовую борьбу, мягко говоря, непривычная. В ней писатель предстаёт перед нами прежде всего как живой человек. Окружённый родственниками, друзьями, коллегами по литературе, женщинами – в подавляющем большинстве людьми мало и поверхностно его понимающими. Автор книги прочитал в российских архивах множество писем самого Чехова (без купюр), а также писем к нему (последних – до сих пор неизученных! – как он утверждает, лежит в этих архивах ещё великое множество ). Книга Д. Рейфилда имела и имеет успех, в России уже несколько раз переиздана. Немало о ней и отрицательных отзывов, авторы которых упрекают англичанина в том, что он «слишком близко» подошёл к Чехову, т.е. вытащил на всеобщее обозрение различные подробности его взаимоотношений с женщинами. Уверен, что уж кому-кому, а нашему театральному зрителю, в последние годы «закалённому» такими «раскованными» в данной (любимой для них обоих) теме режиссёрами, как недавний омич Евгений Марчелли или питерец Лев Эренбург, шок от книги заморского профессора не грозит.

Лариса МАЛАХЕВИЧ

1. Самые яркие впечатления, как, вероятно, у большинства – из детства. Когда в обыкновенный металлический почтовый ящик вместе с корреспонденцией для всей семьи – газетами, письмами (тогда еще люди писали друг другу на бумаге и открытках, не пользуясь чужими штампами-заготовками, но выводя, не мудрствуя лукаво, слово к слову, рассказывая о себе, о жизни близких) – вот тогда, раз в месяц, вместе с журналом «Огонёк», почтальонша умудрялась втиснуть целую книжку. Это было так называемое приложение к журналу.

Тогда, в 1970-е, кажется, ещё не было такого уж ажиотажа вокруг «подписки». Возникла она позже как некая модная тенденция. А в моём детстве это было скорее обычным явлением для обычной интеллигентной семьи: выписывать не только периодику, но журналы и книги. Замечу: оставленная почтальоном книга спокойно дожидалась своих хозяев, несмотря на полное отсутствие замка.

Как правило, это была отечественная и зарубежная классика. И среди многочисленных томов Вальтера Скотта, Джона Голсуорси (и прочая, прочая, прочая) самыми притягательными, манящими, (а позже и любимыми) оказались книжки в тёмно-синем переплете – восьмитомник Антона Павловича Чехова.

Обнаружив мой стойкий интерес, родители были несколько озадачены: под силу ли одолеть классика семилетнему ребёнку?

Это был ранний Чехов (до «Вишнёвого сада» и «Чайки» я добралась значительно позже). Конечно же, многое из прочитанного тогда не сознавалось и не постигалось во всей полноте смыслов и содержания, но…почему-то жизнь чеховских персонажей – тихая и вместе с тем наполненная множеством житейских мелочей и подробностей, совсем не пафосная и уж вовсе – без чудес, притягивала больше, чем мир сказочных героев.

Завораживающий эффект! Магический, невероятный по воздействию своему. Когда смешно и грустно – одновременно; когда – щемящее, тревожное предчувствие и сомнения (вряд ли дойдёт письмо до дедушки Константина Макарыча? и что будет с Ванькой Жуковым? как пережить одиночество и потерянность Каштанки?)

Когда за словом – почти живое ощущение психологического состояния героя. И – впервые переживаемое – чувство сострадания к нему. Это – ещё не личный жизненный опыт, но воспитание чувств.

Кажется, именно тогда, благодаря встрече именно с этим автором, ты начинал впервые смутно догадываться о том, что, кроме реальной жизни и окружающих тебя близких – мамы, папы, младшего брата, друзей, домашних кошек-собачек-черепашек-ежиков и попугайчиков, есть мир другой. И начинался он не за каким-то сказочным порогом в тридевятом царстве, но – по соседству, рядом, на расстоянии вытянутой руки – на книжной полке, в книжном шкафу. Стоило лишь достать книгу, открыть её...

2. «Три визита доктора Астрова» по «Дяде Ване» в постановке Андрея Любимова в «Пятом театре» и «Три сестры» Аркадия Каца в академическом театре драмы. Спектакли, безусловно, различающиеся по форме сценического высказывания, по способу самопознания.

Но равно – искренние и честные по отношению к Чехову.

По отношению к себе.

И по отношению к нам, зрителям. Потому что и в том, и в другом случае возникала ситуация доверительного живого диалога, в котором звучало не только лицеприятное про нас, про природу человеческую, о которой Антон Павлович размышлял мучительно: «Я не вывел ни одного злодея, ни одного ангела…»

«Господи! Как трудно быть человеком! Как необходимо быть человеком! Вопреки всем жизненным обстоятельствам!» – так считывает зашифрованное чеховское послание многоопытный, талантливый и мудрый О.П.Табаков. И это – правда, Олег Павлович!

3. «Нам нужны новые формы!» – устами своего героя Константина Треплева Антон Павлович, кажется, сам провоцирует режиссёрский поиск. И прежде чем говорить о современных интерпретациях Чехова, вполне уместно вспомнить о двух по-настоящему великих событиях в театральной жизни конца позапрошлого века. События эти связаны органично и неразрывно: появление чеховской драматургии – явления принципиально нового, сценически не разрешимого без режиссуры,– и создание Московского художественного театра.

Уже тогда новаторам становилось понятно: сцена должна являть живых людей и живые чувства, то есть сценическое действо должно быть организовано совершенно особым образом, отличным от актёрского «творческого самопроизвола».

Крылатое выражение – «жизнь человеческого духа» – было порождено встречей Станиславского с чеховской драматургией, а Немировича–Данченко привело к разработке учения о «втором плане».

Это сегодня формула «не играть, а жить на сцене» кажется нам абсолютно естественной и привычной. И совсем не революционной! А между тем, ещё Островский готовил этот театральный переворот (и это в те времена, когда разворот на сцене спиной к зрителю расценивался как чудовищное преступление).

Однако настоящая театральная революция грянула мхатовскими

интерпретациями Чехова. Знаменитое чеховское – «…на сцене должно быть так же сложно и так же просто, как в жизни. Люди обедают, только, а в это время слагается их счастье, разбиваются их жизни» –предполагало не только воспроизведение текста, но прежде всего создание атмосферы, настроения или, как говаривали его современники, тона, а не фона. Всё это должно было управляться чьей-то творческой мыслью и волей, всё должно было зазвучать как оркестр, сложиться в гармоничный ансамбль.

К слову, так родилась, оформилась новая театральная профессия – режиссёр. И по сию пору он – главный интерпретатор, организатор сценического действа.

Как зритель я готова считаться с любой авторской версией, если она выстроена на крепкой общекультурной основе. Режиссёр, на мой взгляд, просто обязан быть человеком эрудированным, начитанным, обладающим достаточным багажом культурного опыта и…чувством ответственности за содеянное.

Потапова

1. Самое яркое и памятное – из детства, но это не значит, что начала я прямо с Чехова. Уже в пять лет я читала бегло и нагло, и когда по прочтении «Острова сокровищ» засыпала маму вопросами про бом-брамсель и бизань-мачту, и начала по утрам требовать ром вместо кефира, мама начала отслеживать книги, которые попадали мне в руки. Вместе с Андерсеном она подсунула мне маленькие рассказы Чехова, но без особой надежды – там не было похищенных принцесс, пьяных пиратов и т.п. Через десять минут я рыдала на всю нашу коммуналку, и даже хлеб со сгущёнкой не мог меня успокоить. Это я прочла рассказ Чехова «Спать хочется». Впечатление от него ранило меня настолько, что к этому автору я не возвращалась, пока не заставила школьная программа. Но подсознательно я и потом искала в его произведениях ту эмоцию, которая обожгла меня в детстве, даже в комедийных рассказах. И находила, и нахожу до сих пор, причём гораздо больше, чем, например, в Достоевском. Но это уже дело вкуса, верно?

2. Наверное, предсказуемо, но самое яркое событие, на мой взгляд – это наш «Вишнёвый сад» в постановке Марчелли. Чувствую, что не всё в этом спектакле получилось, как задумано, но в потенциале это, несомненно, необыкновенный спектакль. Когда-то в Краснодарском театре я играла Аню, играла почти восемь лет, так что сказать, что я в материале,- это ничего не сказать. Тот спектакль был нежным, осторожным, даже робким, в нём была попытка рассказать горячую историю, но я чувствовала, что выбран не совсем верный театральный язык. Опять же, на мой вкус. В спектакле же омской драмы язык найден точно, почти безупречно. Он прост, сдержан, жёсток, благодаря чему напряжение держится все четыре акта, и история набирает тот градус, без которого Чехов невозможен. Такая простая история, рассказанная почти без изысков, с лёгкостью и юмором, в ней больше замалчивается, чем говорится,- но когда на экране обнуляется счётчик, у меня каждый раз останавливается сердце.

3. Знаете, можно ставить и разбирать как угодно. Я готова принять любое решение, от авангардного до классического, пусть даже будет вымаран весь текст и останется лишь тишина, или же будут соблюдены все ремарки до самой последней. Но при этом я хочу получить эмоциональное впечатление. Любым путём, мне это не важно. Я не люблю, когда режиссёр думает только о том, что хотел сказать Чехов этой фразой, этой ремаркой, в этом случае спектакль рискует превратиться в математический пример с ответом, который можно найти в любом учебнике. Не люблю, когда в Чехове ссылаются на «то время». Время всегда одно и тоже. И болезни его те же, только называются по-разному. И все наши догадки тоже очень субъективны, ведь никто из нас не пил с Чеховым водку и не спорил за жизнь. И даже очевидцы в мемуарах предоставляют нам только своё субъективное мнение, и даже сам он в своих письмах чаще пишет под влиянием настроения или плохого обеда (да простят меня за эту крамолу). Я обожаю его произведения, но для меня они – повод рассказать свою историю. И я уважаю бунтарей, которые не страшатся критики и переступают границы, очерченные неизвестно кем. Не хочу исследовать жизнь автора в его пьесах, хочу исследовать жизнь его персонажей. Наверное, это глупо, но мне не очень интересно, какими событиями его жизни был навеян тот же «Вишнёвый сад», я оставлю это литературоведам. Но читая этот «Вишнёвый сад», я получаю ожог лёгких, потому что к финалу забываю дышать, и если режиссёры и артисты сочиняют на сцене историю честно, не притворяясь безгрешными, не стыдясь откровенности, на которой настаивает сам Чехов, вот тогда… Тогда и автор не будет в обиде, я уверена. Даже если его пьесу расскажут в виде частушек.)))

Александра САМСОНОВА

1. Во времена моего детства в моде были подписки на собрания сочинений. Каждый месяц по почте приходил очередной том Толстого, Макаренко, Горького, Салтыкова-Щедрина и т.д., прочитывался и ставился на полку. На Чехова подписаться не удалось, однако соседи, переезжая на новую квартиру, подарили, за ненадобностью, два последних тома – письма. Переписка Чехова оказалась самой увлекательной частью его наследия. Только надо было обязательно заглядывать в примечания, чтобы узнать, кто такая Астрономка и откуда взялись Линтварёвы. Особенно запомнились письма к Лике Мизиновой: «Добрейшему созданию, от которого я бегу на Сахалин и которое оцарапало мне нос. Прошу ухаживателей и поклонников носить на носу напёрсток».

А ещё был спектакль Вахтанговского театра «Насмешливое моё счастье» по пьесе Леонида Малюгина, составленной из писем Чехова и к Чехову. Антона Палыча блистательно сыграл Юрий Яковлев, а Лику Мизинову – Юлия Борисова.

2. Очаровательная, добрая, потрясающе талантливая «Каштанка» Вячеслава Кокорина, которую Екатеринбургский театр юного зрителя привозил к нам в 2007 году на фестиваль «Жар-птица». Во-первых, бережное отношение к тексту – никаких купюр и переделок. Во-вторых, отсутствие собачье-кошачьих масок – все животные в обычных «людских» костюмах, и характеры у них самые что ни на есть человеческие. Гусь Иван Иванович (Владимир Дворман) – этакий «заслуженный деятель культуры» в щегольском фраке и красных носках. Собираясь на представление, достаёт скрипичный футляр, обтирает с него пыль, торжественно открывает, с гордостью и достоинством вынимает… огромные красные лаковые ботинки! Кот Фёдор Тимофеевич (Александр Викулин) – ворчливый старик в канотье и мягких войлочных сапожках, несмотря на почтенный возраст, легко перепрыгивает со стола на диван, с дивана на кресло. Милая и симпатичная Каштанка (Наталья Кузнецова) – обычная девчонка с двумя рыжими хвостиками, в нитяных чулочках, ботиночках на толстой подошве и мохнатой курточке. Сердце сжималось от нежности и любви. Этой «Каштанке» я бы дала не одну, а две, три «Золотых маски»!

Еще – «Вишнёвый сад» Феликса Григорьяна, где Татьяна Ожигова играла Раневскую, свою последнюю роль. Играла саму себя, играла замечательно. Хорошо помню декорации – белый-белый цветущий сад, а на авансцене – игрушечная железная дорога. Хорош был Лопахин (Юрий Ицков). Не в советской традиции (кулак-мироед), а этакий жеребёнок: и к хозяевам ласков, и от восторга, что свои ноги крепкие, всё время вперед забегал и взбрыкивал. Режиссёр проницательно уловил, что демократические радости дельных людей наивны – у них за спиной Яши и Дуняши да прихрамывающий Петя Трофимов с конторщиком Епиходовым. Спектакль прошёл два или три раза, я попала как раз на тот, который 7 ноября 1988 года не был доигран до конца – говорят, у Ожиговой пошла горлом кровь… Другую актрису на роль Раневской вводить не стали.

3. Обожаю «Неоконченную пьесу для механического пианино» Никиты Михалкова Убеждена: главная причина успеха фильма – сценарий Александра Адабашьяна.

Крайне разочарована наделавшей шуму книгой Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова». Педантичный англичанин, скрупулёзно собравший множество биографических сведений, проштудировавший горы писем, …как бы это поделикатней выразиться?.. недостаточно овладел русским языком, и абсолютно не понял чеховского юмора. Поэтому то и дело опрощает и оглупляет своего героя. К примеру, записку к Татьяне Щепкиной-Куперник («Дорогая кума, возьмите у Келера на Никольской и привезите 2 фунта крахмалу самого лучшего для придания нежной белизны сорочкам, а также панталонам. Там же взять: полфунта прованского масла, подешевле, для гостей. А также побывайте на Арбате у портного Собакина и спросите, хорошо ли он шьёт») Рейфилд комментирует так: «Ей, как равноправному члену семьи, Антон посылал в Москву списки необходимых для закупки продуктов».

Мораль: недостаточно просто любить Чехова. Надо быть с ним одной крови.

Сергей ШОКОЛОВ, актёр Омского драматического театра «Галёрка»:

1. Моё знакомство с Антоном Павловичем произошло в далёком детстве. Я не помню, чтобы это было связано со школьной программой, на этом уровне осталось в памяти только одно произведение – «Малая земля» Л.И. Брежнева (я утрирую, конечно), но наша семья в которой мы, дети, росли, с любовью относились к Чехову. «Ковыряясь» в воспоминаниях не могу утверждать, что было первым – кино или книга, но то, что это были Игорь Ильинский в телевизионном фильме, где он один сыграл всех персонажей в рассказах А.П. Чехова и трёхтомник серенького цвета – это точно. Надо сказать, что это была самая популярная книга в нашем доме. Сначала для меня стали открытием рассказы Чехова. Или я следовал примеру взрослых, или произведения были очень кратки, что немаловажно для мальчишки двенадцатилетнего возраста, а может, тот юмор, который присутствовал в них, скорее всего, всё в купе. Так или иначе, но встречи с Антон Палычем продолжаются. В студенческие годы, когда учился на инязе, у нас был свой студтеатр на факультете, где мы инсценировали и Шукшина, и Ильфа и Петрова, и, конечно же, Чехова. Затем театральный институт, а там уже по-серьёзному: «Три сестры». В театре «Галёрка» – «Дядя Ваня», где и мне посчастливилось сыграть эпизод, и последняя моя встреча с А.П. Чеховым – роль Фёдора Яковлевича Ревунов-Караулова, капитана 2-го ранга в отставке. Это персонаж пьесы, написанной на основе рассказа «Свадьба с генералом».

2. Называя событием тот или иной спектакль, я невольно даю ему оценку, что, право, делать не хочется. Может, мне не повезло и я не видел такой постановки, а она действительно была... Да, в Омске были достойные спектакли, это и «Дядя Ваня» театра «Галёрка», который потрясал актёрскими работами, и «Три визита доктора Астрова» «Пятого театра» и блистательной Ларисой Гольштейн, и «Три сестры» академического театра с удивительной сценографией Татьяны Швец и опять же потрясающими работами актёров. А «Вишнёвый сад» Е. Марчелли? Этот спектакль до сих пор не даёт покоя. Пусть пройдёт ещё лет 10-20, а вот когда мы вспомним выше перечисленные, то это уже и будет наверно событием!

3. Чехова ставят, и слава Богу!!! Вопрос в другом – кто и как. Некоторые режиссёры считают, что если они «замахнулись на Антона», то что бы они ни делали, это имеет право быть. Конечно, можно говорить, что сейчас другое время (а оно всегда было другим) и что выбирает зритель, но самое страшное, что ему (зрителю) это может понравиться, а это уже и есть негативная тенденция таких вот режиссёров.







вверх страницы